Стало ясным, что нация нуждается в цели, в патриотическом лозунге. Народ не был пресыщен; пресыщенный народ сходит со сцены. От застоя до регресса очень недалеко. Но у нас не было застоя, и вскоре вопрос о флоте был признан жизненно важным, и он стал само собой разумеющимся достоянием нации. Возможно, правда, что политически наивный немец решил вдруг, что он уже обладает флотом, в то время, когда флот еще нужно было строить. Несмотря на все мои предупреждения, нам не удалось совершенно избежать преувеличений и неуместных сравнений с Англией, вызовов и бестактностей в прессе, парламенте и в других общественных местах.

Но тот факт, что нация полюбила море, явился решающим успехом. Немец грешен национальными сумасбродствами только потому, что, будучи неисправимым фантастом в политике, он постоянно колеблется между двумя крайностями – опасением могущества и упоением им{73}.

2

15 сентября 1897 года я впервые доложил законопроект рейхсканцлеру князю Гогенлоэ. Я особенно настаивал на том, что всякая проволочка исключена; в следующем году состоятся выборы в рейхстаг; благодаря этому в случае отклонения закона можно избежать роспуска рейхстага и успешно использовать вопрос о флоте в предвыборной агитации. Новый же рейхстаг не захочет пойти на роспуск, ибо выборы истощат партийные кассы. 6 октября министерство дало свое согласие. Законопроект был опубликован в воскресенье рано утром, и оказывал влияние на публику в течение 36 часов, прежде чем Эуген Рихтер, которого это сделало особенно немилостивым, успел выступить против него в «Монтаг-Абендблат».

Противники флота в рейхстаге, да и не они одни, ополчились против умаления бюджетных прав парламента путем «этерната»{74}. Эуген Рихтер указывал в качестве прецедента на судьбу судостроительной программы 1865 года, отклоненной, несмотря на теплые чувства, которые возбуждал флот. Поскольку этот вопрос был еще ближе и теснее связан с конституционным, опаснее непримиримости Рихтера был тот факт, что и те круги, которые признавали материальную обоснованность и деловитость наших требований, в большинстве своем считали невозможным удовлетворить их в форме закона, даже если бы я головой поручился за необходимость этого. Когда речь заходила об этом, даже лучшие мои друзья пожимали плечами. Между тем, как я уже указывал выше, мне было принципиально важно провести программу именно в виде закона. Я указывал, что 14 броненосных кораблей, потребность в которых была признана в 1873 году, были утверждены к постройке и спущены 21 год спустя; только закон обеспечивал приемлемые сроки строительства, только он мог вывести флот из хаоса, слабости и внутреннего кризиса, в который ввергла его парламентская процедура.

Чтобы добиться принятия принципа закона, я ограничил свои материальные потребности абсолютным минимумом. Мы не требовали новых налогов и займов, добровольно ограничили наши расходы и приняли на себя обязательства в отношении этих последних сроком на семь или на шесть лет. Для начала мы требовали только маленького «флота для вылазок»; идти дальше этого в то время не было оснований, поскольку техническая подготовка к строительству кораблей в большом масштабе только начиналась. Поэтому мы придали этому первому шагу такую форму, что он являлся в основном лишь осуществлением штошевского плана «создания флота». Все это мероприятие не должно было казаться разрывом с прошлым. Была упомянута и мысль о береговой обороне – отчасти в целях сохранения исторической преемственности, а отчасти затем, чтобы нам не могли бросить обвинения в агрессивных планах.

К тому же налицо имелась эскадра броненосцев береговой обороны, которую попросту включили в программу.

Поскольку законопроект предусматривал замену этих кораблей в будущем, но не указывал, какими именно кораблями, это использование кораблей старого типа не препятствовало развитию судостроительной техники{75}.

Мы надеялись на успех в парламенте, ибо многолетняя тактическая работа позволяла дать программе твердое обоснование, так что законопроект предстал перед рейхстагом не как случайно возникшее, а как естественно вытекающее из опыта требование.

По совету Капелле, я ввел в первую программу пункт об ограничении расходов определенным максимумом. Хотя вопрос о финансировании ее не представлял никаких трудностей, ибо необходимые средства имелись в наличии и для получения их не нужно было вводить новых налогов, этот пункт сделал законопроект более приемлемым для рейхстага. Однако впоследствии, в ходе выполнения программы, он создал для нас ряд препятствий вследствие непрерывного падения стоимости денег.