Читаем Воспоминания полностью

Сразу же после речи кайзера мне стало ясно, что я не могу молчать и должен либо затормозить дело, либо дать ему полный ход. В первом случае рушились все надежды. Во втором нужно было работать с чрезмерной поспешностью и ломать намеченный график. Все же другого выбора не оставалось. Однако я хотел подождать хотя бы до созыва рейхстага, чтобы поговорить с депутатами.

Кайзер, напротив, требовал немедленного внесения новеллы. На этом настаивал и кабинет по гражданским делам: Бисмарк написал всю конституцию в 24 часа; чего же вы медлите? Внимание общественности хотели отвлечь от «тюремного законопроекта», а для этого нужно было сделать объектом дискуссии флот.

Итак, мы неслись вперед, вслед за речью кайзера, а морское ведомство занималось еще первыми подготовительными работами.

Захват англичанами пароходов имперской почты, имевший место в конце года, внес момент национального оскорбления в энтузиазм, с которым германская общественность относилась к сопротивлению буров, и облегчил внесение новеллы в начале 1900 года, на чем категорически настаивал кайзер. К тому же благодаря работе экономистов общественное мнение было привлечено на нашу сторону в большей степени, чем я рассчитывал.

Россия приветствовала новеллу, и князь Гогенлоэ рассчитывал на молчаливое согласие Франции. От Англии следовала ожидать иного, хотя вернувшись оттуда в конце ноября 1899 года, кайзер считал, что заручился одобрением британского двора, министров и морских офицеров.

При разработке второй судостроительной программы мы долго думали над тем, следует ли включать в ее обоснование возможность столкновения с Англией. Я предпочитал не затрагивать Англию. Но, выставляя столь необычное требование, как удвоение морских сил, невозможно было совершенно обойти его действительную подоплеку. Нашу общественность все равно невозможно было приучить к молчанию в отношении Англии: в сознании своего миролюбия и безвредности она считала необходимым выражать свое нравственное возмущение действиями угнетателей буров. Наконец, когда наши усилия прекратить брань по адресу Англии не дали результатов, мы решили отрезвить общественность своими заявлениями в прениях о флоте.

Итак, я решился ясно указать в обосновании судостроительной программы, что боевым назначением флота является почетная оборонительная политика, и в декабре 1899 года заявил в рейхстаге, что общий тоннаж и состав германского флота должен быть рассчитан на ведение войны в самых неблагоприятных условиях. Такие условия создадутся в случае столкновения с крупнейшими из возможных противников на море. На этот случай необходимо создать флот, способный в ходе оборонительной войны в Северном море дать морское сражение противнику.

Невоенному человеку нужно указать здесь на различие между тактическим и политическим наступлением. Всякий военный корабль и всякий линейный флот технически и тактически являются орудиями нападения; дух их руководства «должен быть пронизан волей к наступлению», как писал мне Штош. Но в политической области проектировавшийся германский флот являлся для Англии наилучшей гарантией мира, потому что при двойном или даже тройном превосходстве британского флота было бы безумием спустить с цепи войну, имея столь мало шансов на победу над морскими силами Англии.

Мы стремились к тому, чтобы силы наши достигли такого уровня, при котором столкновение с нами стало бы для британского флота рискованным при всем его превосходстве над германским. Таким образом, оборонительная политика соединилась с тактической волей к битве в оборонительной войне{80}.

Таким образом, высказанная нами мысль о том, что наш флот не должен быть ни большим, ни меньшим, чем нужно для того, чтобы даже сильнейшая морская держава считала нападение на нас рискованным предприятием, приобрела известную популярность. Эту мысль следовало дополнить тем соображением, что внушающий почтение флот увеличил бы ценность союза с нами. То, что мы говорили и думали по вопросу о рискованном нападении, совершенно определенно относилось к обороне, но английская пресса систематически искажала эти высказывания.