Я старался оказывать ему почти царские почести; это диктовало мне чувство, да иначе и нельзя было поступать. При выходе из коляски я встал во фронт и отдал ему честь; перед усадьбой собрались люди и кричали «ура». Мы приехали к ужину; я снова сидел рядом с Бисмарком. Тут мне следует упомянуть еще об одном его тактичном поступке. Мне хотелось получить его фотографию с автографом, но я знал, насколько неприятно действуют подобные просьбы и, сопровождая принца Генриха в Италию, с отвращением наблюдал за грызней из-за орденов и фотографий. С другой стороны, я жалел о том, что в свое время не осмелился попросить что-нибудь на память у старого Мольтке, когда по поручению Штоша информировал его в Киле о торпедах и ощутил при этом ясность его ума. Бисмарк избавил меня от необходимости просить его и, сославшись на то, что помнит моего старого отца еще с первого класса «Серого Монастыря», вручил мне свою фотографию для передачи отцу, который тогда еще был жив.

3

Я посетил этого старого барина еще дважды – последний раз в свите кайзера, который после торжественных проводов принца Генриха в Циндао несколько неожиданно отправился из Регенсбурга в Фридрихсруэ со всеми сопровождавшими его лицами. Бисмарк принял кайзера сидя в кресле на колесах, у скромного входа в свою усадьбу. Мы сразу же пошли к столу; Бисмарк уселся лишь с посторонней помощью, но затем опять посвежел; я сидел как раз напротив князя, рядом с ним кайзер, а рядом со мной будущий генерал-полковник фон Мольтке. Князь постарался завести политический разговор о наших отношениях с Францией и т.д. К моему большому огорчению, кайзер не поддержал этот разговор и беседа свелась к обычным за императорским столом анекдотикам.

Всякий раз, когда Бисмарк заговаривал о политике, кайзер не обращал на это внимания. Это ужасно, – прошептал мне Мольтке; нам казалось, что кайзер не проявляет должного уважения к такому человеку{70}. По какому-то поводу Бисмарк произнес слова, запомнившиеся мне своей пророческой серьезностью: Ваше величество, пока вы имеете таких офицеров, вы можете позволить себе решительно все; но если вы лишитесь их – все пойдет по-другому. Кажущаяся легкость, с которой были произнесены эти слова (могло показаться, будто Бисмарк не придает им значения) продемонстрировали его замечательную находчивость; в них сказалось все его мастерство.

Когда мы расходились, князь проводил кайзера в своем кресле до самых дверей, а затем мы попрощались с ним, – каждый в отдельности. Бисмарк дружественно пожал руку фон Бюлову, фон Микелю и другим. Передо мной к нему подошел начальник кабинета фон Луканус, который способствовал его отставке в 1890 году. Он попытался протянуть князю руку и отвесить ему поклон. Тогда разыгрался оригинальный спектакль, который произвел на нас сильное впечатление. Князь сидел, как статуя, ни один его мускул не двигался, а глаза смотрели сквозь приплясывавшего перед ним Лукануса. Князь ничего не сказал, и черты его лица не выражали отвращения, но они превратились в неподвижную маску; Луканус понял и удалился. Затем подошел я, а после меня – мой верный капитан фон Геринген. Тот был настолько возбужден (это был темпераментный господин), что нагнулся и поцеловал руку князя. Меня это обрадовало; я также старался по мере возможности дать почувствовать князю свое отношение к нему, но поступок г-на фон Герингена был энергичнее. Князь обнял Герингена и поцеловал его в голову. Это мое последнее воспоминание о Бисмарке.

Глава одиннадцатая

Судостроительные программы

1

С этого времени бисмарковская пресса стала выступать в мою пользу. Кроме того, я лично просил о содействии всех князей Германского Союза – до великих герцогов включительно. Во время своего доклада я старался внушить им, что они принимают участие в вынесении решения. Это удалось мне в отношении таких правителей, как король Альберт Саксонский – деловой человек, серьезно подошедший к вопросу; великий герцог Ольденбургский, имевший большие личные заслуги перед нашим флотом; великий герцог Фридрих Баденский – властитель старого закала, стоявший выше среднего уровня, который, по моим наблюдениям, понизился в нашем поколении как в княжеских домах, так и среди высших представителей отдельных профессий. Я, разумеется, обращался также к ганзейским городам и к министрам различных государств Союза, знакомство с которыми оказалось хорошим средством пропаганды, хотя в то время обычай объезжать нужных людей не вошел еще в моду.