Читаем Вопреки искусству полностью

Темнота в глазах, или это тельце мухи, темная перемычка между головой и телом, ее прозрачные сетчатые крылья, трепещущие в паутине, жужжание — металлический неживой гул, он становится громче, резче, настырнее, а потом наступает тишина.

Отбойный молоток, сверло, впивающееся в каменную спину. Сперва в камне появляется трещина, она становится все шире и шире, глубокая рана в спине, камень раскалывается надвое, дробится на более мелкие кусочки, они рассыпаются по траве будто останки какой-то гигантской туши, мясо и требуха, сердце, легкие, глотка, голова, мухи вьются над теплыми останками животных или человека, над чем-то, гнившим в земле, и сверло, которое с силой вдавливали в стену, поднимают в воздух, оно крутится вхолостую, отбойный молоток выключают, и он замолкает одновременно с мухой.

Строительная площадка на склоне к северу от дома, всего в двух шагах, недалеко от моря. Там строят детский сад. Шум со стройки порождает желание работать. Желание разрушать. Это шум детских голосов.

его ждешь его всегда ждешь будто несчастья или наказания, лежишь в постели в ожидании ужасных детских криков невыносимых криков в них прошлое сливается с будущим.

Дети, они невыносимы.

Необходимо поддерживать определенные системы. Дети нужны, они необходимы. Деятельность. Она должна, она будет продолжаться, такова необходимость.

Звук необходимости, я не выношу его.

Семь часов. Утро. Мне уже ясно, каким будет день: родители оставляют детей. Они отдают ребенка индустрии детства. Такова необходимость.

Я слышу, как она просыпается в соседней комнате, детской. Две кровати, и ни одного ребенка, она уже подросток, старше своего возраста, ее младшая сестра уехала из дома. Все изменилось, но комната осталась прежней, те же белые стены, фотографии лошадей, письменный стол и лампа, новая одежда, какие-то новые запахи, немного косметики, спрятанной под кроватью и прикрытой книжками, карманное зеркальце. Новое лицо конечно же, маска, маска подростка, который говорит: «Все в порядке, у меня все отлично», хотя на самом деле порядка нет и все не так уж и отлично, однако маска успокаивает, при всей своей тревожной яркости она внушает надежду.

Новый возраст, новое тело, но комната не изменилась, она прежняя, она держится, зацепившись за что-то из прошлого, что тоже в свою очередь должно было бы измениться, но она висит словно в воздухе, связанная с остальным домом тонюсенькими ниточками, она крепится к тому, чего уже нет.

Она просыпается за стеной. Начинается день. Я счастлив, что мне никуда не надо идти.

Стоит ей выйти за порог, в школу, я сажусь и принимаюсь ждать, когда она вернется домой. Я жду, когда она вернется домой; однажды она позвонит и скажет, что переночует у подружки; однажды она позвонит и скажет, что останется у друга; однажды она позвонит и скажет, что переезжает в город, что переезжает в другой город; я жду этого.

Я жду, что меня покинут. Однажды раздастся звонок, и она скажет, что переезжает в другую страну, скорее всего, видеться мы будем не часто, наверное, все реже и реже, скорее всего, нет, она не знает когда, может, на Рождество, может, на Новый год, а может, и нет. «Летом», — скажет она.

Я жду лета.

Я жду ее, почему ее до сих пор нет, уроки закончились в половине третьего, а сейчас почти четыре, обед готов, куда она запропастилась? Однажды она не вернется. Но сегодня возвращается, она опоздала, потому что заболталась с Оскаром, простояла почти час на остановке. О чем они с ним разговаривают?

О чем они думают, чем занимаются? Через два-три года я останусь ни с чем и ни при чем.

Я готовлю себя к одиночеству.

Утреннее солнце согревает деревянные стены дома. Белого дома. Белой кровати. Я жду, когда родится первое предложение: «А потом все вдруг залил белый свет и спрятал нас».

Она исчезает в этой белизне. Будто мама, которая исчезала когда хотела. Прозрачное небытие. Что-то белое посреди всеобщей белизны. Что-то злое. Зло, таящееся в видимом. Оно не исчезает.

Что-то белое в ярком утреннем свете. Ты видишь его, а потом оно вновь невидимо.

Что-то ужасающе белое днем. И ночью.

Белый образ матери. До боли прозрачный.

Она не исчезает.

Никогда

Не исчезает,

пока несуществующее причиняет зло.

Она причиняет зло, эта добрая мать, которой нет

и не было,

когда она была здесь.

День выглядит так:

Белое.

Рододендроны. Боярышник. Сирень. Сигареты. Солнце. Что-то темное.

Повтор дня вчерашнего и дня завтрашнего. Что-то темное днем. И завтра — вновь. Что-то темное.

Оно не исчезает.