Читаем Вопреки искусству полностью

«Я никогда не стану такой, как моя мать, — повторяла она мне, — я никогда не буду обращаться с тобой так, как моя мать обращалась со мной. Я дала себе слово», — говорила она. Я не знал никого строже нее. Она стала именно такой, какой обещала не становиться. Она стала такой же, какой была ее мать, а может, и хуже, не уверен — любовь и строгость сложно измерить. Мне часто говорят, что я похож на мать. Я постоянно слышу, что стал совсем как она, удивительно, насколько мы похожи — и внешне, и по характеру. Отец мой говорит: «Ты совсем как мать. Она тоже была упрямой и своевольной, непредсказуемой и вспыльчивой, чуть тронь тебя — и ты сразу кидаешься, и возражений совсем не переносишь, совсем как мать, она тоже терпеть не могла, когда ей перечили и говорили, что она не права. Ты вылитая мать», — заявляет отец и отворачивается, он развернулся и зашагал по Рыночной улице, задрал голову, посмотрел на крыши домов и на окна на седьмом этаже. Строит из себя такую важную, думал он, выходя на площадь Уле Булла и проходя мимо отеля «Норвегия». Миновав Праздничную площадь, он направился в сторону вокзала и площади Дании. Интересно, она и дальше будет перечить родителям и назло им приходить к спортзалу?

Но она не пришла. Ни во вторник, ни в четверг. Он высматривал ее среди других девочек, но спросить, где она и почему не пришла, не отважился. Возможно, им до нее нет никакого дела. А может, им легче оттого, что ее нет? Может, ему тоже легче оттого, что ее нет? Но прошла неделя — и она вновь стояла рядом с другими девочками и курила. Черный свитер, длинная черная юбка. Короткие темные волосы. Темная фигурка, будто желающая слиться с сумерками. Она будто хотела спрятаться от него, но он заметил ее и подошел. Она стояла курила. «Я неделю просидела под домашним арестом», — объяснила она. Они вместе шли по улице. «Сегодня мне никак нельзя опаздывать, я сказала родителям, что ты меня в прошлый раз проводил прямо до дома. И мать завелась — кто ты, как тебя зовут, где ты живешь, и как зовут твоих родителей, и чем они занимаются. А я-то ничего про тебя не знаю. Поэтому меня заперли на неделю дома и запретили с тобой встречаться». Он шел, уставившись на ботинки, и не отваживался поднять глаза. «И поэтому ты опять со мной гуляешь?» — спросил он. Но она вдруг разозлилась, вспыхнула, закричала, обозвала его разными словами, попыталась ударить. То, что она начала драться и рассвирепела, развеселило его, и он обхватил ее — он сделал это машинально, как в поединке, обхватил и зафиксировал. «Меня зовут Эйвинд, — проговорил он, — Эйвинд Эспедал Ольсен. Мой отец работает на Бергенском механическом заводе, а мать подрабатывает в цветочном магазине, мы живем на улице Микаэля Крона». Она успокоилась, опустила руки и затихла. А потом заплакала. Она дрожала и задыхалась, на мгновение Эйвинду даже показалось, что девочка вот-вот потеряет сознание и упадет, упадет прямо посреди улицы. Он подхватил и поддержал ее. «Отпусти меня, пожалуйста», — сказала она. Он отпустил ее. Она стояла посреди улицы и плакала. «Пропащий я человек», — рыдала она. Он еще не слышал, чтобы кто-нибудь разговаривал подобным образом. «Пропащий я человек, — повторила девочка, — что бы я ни делала, все будет не так, я знаю!»