Читаем Вопреки искусству полностью

Я просыпаюсь и вижу возле своей головы чью-то руку. Этой руке уже много лет, кожа на ней сморщилась и обвисла, рука словно отвергла эту кожу, она уже принадлежит не телу, а времени, чему-то грядущему. Чья это рука? В полусне я разглядываю ее, желтоватую с коричневыми пятнышками и тонкими темными морщинками или бороздками. Они опутывают руку, словно ночью кто-то пробрался сюда и острейшим скальпелем исполосовал кожу, оставив почти незаметные линии. И я вдруг замечаю, что линии эти складываются в одно-единственное слово.

Эта могла быть рука бабушки. Или мамы, но тогда выходит, что мама меня уже взрослого держит на руках, но такого никогда не было и быть не могло, однако же я узнаю материнскую руку.

Или это моя собственная рука, или же рука моей матери, живущая в моей руке, она, наверное, вселилась туда ночью.

А может, я перенял ее движения. Я прижимаюсь щекой к этой руке, так она прижимала руку к щеке, своей или моей.

А может, это совсем чужая рука? И я лежу возле чужой стареющей женщины.

В обвисшей коже я читаю слово «старость».

Рука любви? Когда человек ночью обнимает сам себя.

Моя рука. Она принадлежит моей матери.

Моя мама работала секретарем. Большую часть своей сознательной жизни она просидела за пишущей машинкой.

Первая пишущая машинка досталась мне от нее.

А уже спустя несколько лет руки матери стали моими руками, ее рука вселилась в мою руку. Я пишу ее руками, у меня ее движения, и работа у нас одинаковая: мы производим слова и предложения.

Мы сидим за пишущей машинкой. Час за часом. День за днем. Год за годом. Наше слегка полноватое тело склоняется над машинкой, а голова будто висит меж плеч, наша спина распрямляется и не желает поворачиваться, не хочет, чтобы ее тревожили, и замирает в одном и том же положении. Мы сидим спиной к двери.

Мы работаем. Вся она не умрет, я по-своему не даю, сажусь как она, стучу по клавишам, выбивая на белой бумаге черные буквы, заполняя листы словами и предложениями. Потом я закуриваю. Зажав сигарету между указательным и средним пальцем, я приподнимаю голову и готовлюсь сжать губами белый цилиндрик, быстро темнеющий с одного края, темное колечко пепла опускается все ниже по бумажной оболочке, и с каждым вдохом, с каждой затяжкой мы вдыхаем это черное.

Я по-своему унаследовал у нее и смерть, мы одинаково курим, одинаково пишем, правой рукой делая заметки, и зажимаем сигарету во рту, когда перепечатываем заметки на белый лист, бегая обеими руками по клавишам.

Проснувшись, я понимаю, что рука моя постарела, она лежит под головой; ночью я прижимал ее к щеке, и от этого я вспоминаю маму, я очень ясно вижу ее, она лежит возле меня, как не лежала никогда, она лежит рядом и гладит меня по щеке. Мне ужасно ее не хватает.

Появляются названия. Появляются краски. Звуки, запахи. Начавшись, день возрождает день вчерашний и предсказывает завтрашний. Совершенно обычный день. Хороший. Рабочий. Безупречный. День, похожий на все остальные дни, он вольется в череду будней, он ничем от них не отличается. Идти мне никуда не надо. Я весь день просижу за письменной машинкой. Четверг, двенадцатое апреля. Сегодня я буду писать о маме.