Читаем Влечение вечности полностью

Калла смотрит на свою грудь, и ее рука каменеет. Рана уже обработана. Кто-то – Антон? – разрезал ее рубашку посередине, но так, чтобы соблюсти приличия, и заклеил рану какими-то листьями. Вся кровь с груди аккуратно вытерта. Лишь разрезанная рубашка напоминает, как она намучилась: ткань давно высохла, но все еще покрыта темно-красными пятнами.

Ощущение невесомости пробуждается у нее внутри. То самое головокружение в состоянии подвешенности, как когда смотришь вниз с края крыши самого высокого здания в Сань-Эре, вот только смотрит она сейчас на собственное залатанное тело.

– Надо было дать мне умереть, – говорит Калла.

Антон закатывает глаза, сует ей стакан.

– И лишиться твоей помощи? Это была бы немыслимая глупость. – Он встает со стула и потягивается. Комната тесная, но он все равно поворачивается и начинает вышагивать по ней, наклоняя голову влево и вправо, чтобы размять шею. – Ты чуть ли не целый день пробыла в отключке. Число игроков сократилось до пятнадцати, может, еще меньше с тех пор, как я смотрел новости в окно парикмахерской. Твой браслет я забрал и бегал по округе вместе с ним всякий раз, когда он срабатывал.

Антон лезет в карман, находит ее браслет и бросает ей, и он тяжело падает серебряной пряжкой вниз рядом с ее рукой. Калла вглядывается в экран. Ничего не изменилось. Антон мог разбить его, мог вытащить чип. Мог что угодно сделать за те часы, пока ее не было в этом мире.

Мог дать ей умереть.

Калла с трудом садится, сбрасывает ноги с кровати и ставит стакан на тумбочку. Тем временем Антон возвращается на свое место, поджимая губы.

– Надеюсь, ты понимаешь, – снова подает он голос, не дождавшись от нее ни слова, – что в храме ты действовала охренеть как глупо.

Она вскидывает глаза. Моргает, скручивая пальцами простыню. И ничего не может сказать в свое оправдание. Она понимает это. Смотрит на Антона, и все мелочи, которые она до сих пор упускала, проходят перед ней одна за другой. И эта вереница достигает кульминации здесь и сейчас, пока она сидит с дырой в груди, потому что отказывалась от перескока, когда с легкостью могла сделать его.

Антон придвигается к ней. Поднимает ладони, проводит по ее лицу, запускает пальцы в волосы. Но не так тихонько и нежно, как гладил, пока она спала. Он не пытается успокоить ее, просто удерживает, чтобы как следует рассмотреть, подобно тому как инвестор, вложивший средства в некую ценность, подносит ее к свету.

– Ты дикое создание, внушающее ужас, понимаешь ты это или нет? – спрашивает он с дрожью в голосе.

– Так ты догадался? – в свою очередь спрашивает Калла.

Это настолько невероятно, что не укладывается в голове. То, о чем никто не сумел догадаться до резни в Эре и никто не додумался потом, хотя все прочие предположения одно за другим перебрали.

Все, кроме этого.

Антон испускает протяжный вздох.

– Это тело Каллы Толэйми, – шепчет он, – но ты не Калла, ведь так?

Девочка уже несколько дней ничего не ела.

Запасы в деревне истощились, поля в этом году не дали урожая. Девочка слышит, как взрослые шепчутся, что с почвой что-то неладно, но не понимает, что это значит. Ей знакомо только чувство голода, поселившееся в ее теле. И вечное утомление, от которого не спасают даже игры с палочками и ветками под деревьями с сохнущей листвой.

Когда являются захватчики, она видит их одной из первых. Всадников на конях, с мечами на поясе. Отряд с факелами поджигает дома, пламя окутывает каждую лавку, пожирает каждую тачку, прежде чем кто-нибудь успевает подумать о побеге.

Девочка кричит. Кричит долго-долго, но ее никто не слышит. До тех самых пор, пока огонь не сжигает все вокруг, пока деревню не окружают люди, объявившие себя посланниками дворца, представляющими интересы королевства Талинь. Больше вам не о чем беспокоиться, уверяют они, потому что все, кто здесь есть, отныне граждане Талиня и находятся под защитой двух могущественных королей.

Пепел не оседает еще много дней. Он забивается в легкие девочки до тех пор, пока она не перестает ощущать голод, потому что его вытесняет жгучая боль в пищеводе. Отвечая на чьи-нибудь вопросы, она не может сказать, потеряла ли она родителей, братьев и сестер, друзей. И неизвестно, то ли вторжение людей из дворца унесло их, то ли они к тому времени были уже мертвы. Ее воспоминания слишком туманны, разум не развит. Все, что она помнит, – это «до» и «после».

Девочка спит на улице у лавчонки в ту ночь, когда слышит о скором приезде королевской семьи. Ее ноги сплошь в струпьях от расчесанных укусов насекомых, одежда износилась так, что подол выглядит как длинная бахрома из ниток. Хозяева лавчонки выходят на улицу выплеснуть грязную воду из ведер, не удосужившись проверить, нет ли поблизости бездомных. Девочка успевает отскочить вовремя, чтобы ее не окатили, но хозяева все равно заняты разговором и ничего не замечают.

– Королевская семья Эра, – говорят они. – Хотят привезти нам подарки, принять нас в свое подданство.