Читаем Вкус свинца полностью

— Нет, Пуштин, поскольку произошел от слова pušķis[27]. Его прапрапрадед был латыш Пуштис из Тобаго, у которого жена была негритянка, просто об этом никто не знает.

— Ну, что с тобой, Матис? Не говори глупости!

— Мой разум потерял равновесие, как и весь мир. Да свиданья, дамы и гаспада! — я театрально раскланиваюсь и убегаю на встречу с Суламифью.

— Про господ лучше позабудь! — предупреждает Вольф. — Одним из самых главных слов теперь будет — таварищ. А самый главный — та- варищ Сталин.

— Да свиданья, main kamerad.

— Что теперь будет? — спрашивает Суламифь.

— Чему быть — того не миновать. Ты русский знаешь?

— Не совсем… иногда слышу, как русские мамы разговаривают со своими детьми. Понимаю почти все, но говорить… А почему ты спрашиваешь? Теперь нужно будет уметь по-русски?

— С завтрашнего дня. Тех, кто не будет бегло говорить, уволят с работы и отправят в Псков. Как Райниса когда-то.

— Что ты болтаешь?

— Да, да! Об этом в газетах пишут. Ты газеты-то читаешь?

— Нет… мне некогда.

— Ну, вот видишь. Теперь уже недостаточно читать «Досуг», «Девушек» или «Женский Мир». Или нашу любимую «Магазину». Нужно читать серьезную прессу, — смотрю в землю озабоченным взглядом, но Суламифь уже пришла в себя.

— Ты меня разыгрываешь. Как тебе не стыдно.

— Прости, мое солнышко. В последние дни мне хочется нести ахинею и смеяться, смеяться… правда, сам не знаю, над чем, — похоже, уголки моих губ растянулись аж до ушей. — Ой, не могу! — смех вырывается из меня наружу, его ну никак не удержать, правда, самому мне кажется, что смех какой-то странный — то ли механический, то ли напоминает ржание.

— Придется тебе раздобыть успокоительное, — на ее лице ни тени улыбки. — У тебя истерика.

— Как смешно! Зачем?

— Ты взволнован, и тебе страшно. От этого и истерика.

— У меня? С чего вдруг? — услышав диагноз, поставленный Суламифью, я мгновенно прерываю свое ржание. — Когда страшно, не смеются.

— Смеются. Ты никогда не слышал про сумасшедший смех?

— Тогда выходит… по-твоему, я сошел с ума?

— Нет, кажется, до этого еще не дошло.

Она гладит меня по голове так нежно и по-матерински, словно я один из ее маленьких пациентов. Хочется отвести голову, но шея не слушается. Настроение меняется так непредсказуемо, как узор горсточки цветных стеклышек в калейдоскопе. Внезапно под веками собираются слезы. Печали никакой, да и не с чего слезы лить, так откуда эта влага в глазах? Странно.

— Мне не страшно, — провожу ладонью по глазам, — это от смеха.

— А я вот чувствую себя неуверенно, — Суламифь опускает руку. — Что теперь будет?

— Не знаю, но только ты не бойся, — обнимаю ее за плечи и прижимаю к себе. — О, у меня идея! Пойдем ко мне, посмотрим, что в этих газетах пишут. Вольф теперь покупает все подряд.

— Такой совсем невинный повод опять зайти к тебе в гости, только…

— Что? Ты подумала про родителей? Слушай, мы ведь уже не школьники.

— Ну да, и все-таки. Я соглашусь, если ты скажешь, что мое присутствие не причинит им неудобства.

— Какая чушь! — в памяти вдруг всплывают мамины слова. — Ты же не знаешь — мама сказала, что ты ей нравишься.

— Правда?!

— Да! Идем.

Мы решаем устроиться в беседке, густо увитой виноградом, в отдаленном углу сада, рядом со старой туей.

— Здесь нам никто не будет мешать.

— Волшебное место. Укромное и уютное.

— Я рад, что тебе понравилось, — смотрю на Суламифь и понимаю, что во мне пропало желание читать газеты. Представляю, как чудесно мы могли бы провести это время просто так. — Слушай, а, может, ну их, эти несчастные газеты? Тебе еще хочется… читать?

— Матис, дорогой, куда исчез твой энтузиазм? — лукаво улыбается моя девушка. — Принеси, принеси, хотя бы ради приличия.

Приличия ради иду в дом и собираю с письменного стола Вольфа целую кипу. Мы с Суламифью в беседке почитаем свежую прессу, отвечаю на мамин вопросительный взгляд. Ах, вот так? Ну, если нечего делать, то можно, конечно, и газеты…

— Вот, — бросив газеты на столик, долго не мешкаю — тут же припадаю к губам Суламифи.

— Погоди! А вдруг кто-то придет.

— Кто сюда придет? Никто не придет.

— Ну, потерпи, — она плавно высвобождается из моих объятий и берет газету. — Нужно по крайней мере посмотреть заголовки. «Свободная Молодежь», первый номер. Мне такая еще не попадалась на глаза.

— Мне тоже.

— Центральный орган СРМЛ, — рассмеялась Суламифь. — Никак не могу привыкнуть, что, кроме человеческих органов, бывают еще и другие органы. Смотри, тут стихотворение! Называется «Новый рабочий день».

— Название настолько красивое, что читать не тянет. Лучше почитай прозу.

— Прозу?

— Ну, какую-нибудь статью, новости.