Читаем Васильковый венок полностью

Познания Птицы о карасях были очень велики. Отчаявшись выслушать его до конца, дядя Митрий достал справки, положил их на стол на заметном месте, но Птица обратился к ним только тогда, когда подсек карася на какую-то особенно замысловатую снасть.

— Пенсия штука серьезная, — сказал Птица, подвигая к себе бумаги, и, будто подтверждая всю важность предстоящего момента, аккуратно разложил перед собой справки.

Дядя Митрий не сомневался в благополучном исходе своего ходатайства и уже прикидывал, каким путем возвращаться домой.

Но Птица не торопился. Он внимательно читал каждую справку, а одну из них особенно долго.

— Нда, тут, братец ты мой, непорядок. Справка нужна из Дубовского леспромхоза, а выдали ее в лесничестве,— сказал Птица, подавая бумажку обратно дяде Митрию.

— Так ить давненько уж леспромхоз-то закрыли, а за-место него лесничество сделали и бумаги будто бы куда-то отослали. Из леспромхозовских один бухгалтер остался. Он и засвидетельствовал всю мою плотницкую работу...

— Да. Но таков закон, — перебил Птица. — Эту справку обязательно надо подтвердить документами из архива бывшего леспромхоза.

— Значит, сызнова писать? — спросил дядя Митрий.

— Что делать, — Птица развел руками.

«Не потрафил, видать, нужно было о карасях подольше поговорить», — подумал дядя Митрий и, переложив поудобнее шапку, выразил было готовность продолжить разговор, но Птица подозрительно посмотрел под стол. С грязных сапог дяди Митрия опять, как в приемной, натекла на пол большая лужа.

— На улице-то страсть как развезло, — виновато сказал дядя Митрий.

Птица нахмурился, и дядя Митрий счел нужным распрощаться.

Но на улице пригревало не по времени слабо. Дорога держалась крепко, и дядя Митрий, как встарь, отправился в столовую.

Теперь он уже не ощущал неловкой неопределенности своего положения и, не получив пенсию, почувствовал себя, как прежде, самостоятельным человеком, и решил не отступать от прежних привычек.

В былые времена каждое посещение Усовки дядя Митрий заканчивал маленьким праздником. И, чтобы закрепить свою независимость, после долгих колебаний остановился на двух порциях пельменей и стопке водки. Правда, раньше водочное довольствие достигало большого граненого стакана, но предстоящая дорога была теперь тяжелая, и дядя Митрий попустился половиной стакана.

Бывая в столовой, дядя Митрий всегда садился под разлапистым фикусом. Он направился к облюбованному столику. Но столик оказался занят и, судя по обилию бутылок, занят надолго. Может быть, дяде Митрию пришлось бы поступиться еще какой-нибудь маленькой и все-таки существенной для него привычкой, если бы не случилась в столовой Верунька. Она сидела одна и, заметив полное замешательство дяди Митрия, пригласила его к себе.

— Садись, вместе пировать будем, — улыбнулась Верунька.

Однако дядя Митрий никак не ответил на ее приветливую улыбку, ожидая еще какого-нибудь подвоха, и считал вконец испорченной всю торжественность затверженного обычая. Справлять свой праздник в обществе Веруньки совершенно не входило в расчеты дяди Митрия, и поэтому он молча выпил водку, потом принялся за пельмени, чувствуя, что делает все без былой обстоятельности. Но выпитая водка приятным теплом кинулась в уставшие ноги, ударила в голову. Мало-помалу к нему вернулось хорошее расположение духа. Он даже спросил Веруньку, куда она правится.

— Домой. И ты, я смотрю, обратно собираешься?

— Обратно.

— Может, вместе пойдем?

— А нам, Веруня, давно вместе следовало идти. Правда, я и сейчас хоть куда, — подмигнув, сказал дядя Митрий.

— Сиди уж, — отмахнулась Верунька, и дядя Митрий вдруг увидел себя ее глазами.

Согбенная спина и трясущиеся руки давным-давно утеряли прежнюю силу. Лысая голова и маленький нос, заблудившийся в бороде и оттого причинявший зимой множество неприятностей, тоже не прибавляли дяде Митрию особого мужского достоинства.

Раньше он совершенно не интересовался собой, а теперь каждая мелочь имела значение и свой особый смысл, потому что, как казалось дяде Митрию, прямо или косвенно умаляла былую уверенность в себе.

От неуместной пьяной похвальбы дяде Митрию стало стыдно. Он, не поднимая головы, доел пельмени, твердо решив возвращаться домой в одиночку. В другое время он, конечно, не отказался бы от словоохотливого компаньона, теперь же острая на язык Верунька могла окончательно испортить праздник.

Расплатившись, дядя Митрий сказал Веруньке, что ему нужно забежать в магазин, что он обязательно зайдет за ней, но, выйдя из столовой, свернул в переулок и только потом вышел на большак, все еще опасаясь, что кто-нибудь из знакомых навяжется в попутчики.

Дорога подтаяла. Не по-весеннему подслепое солнце все-таки растопило лужи. Накатанная твердь большака утеряла утреннюю неподатливость и хрустко оседала под ногами, сдерживая шаг. Этого дядя Митрий боялся больше всего: он должен был поспеть на токовище, когда солнце повиснет над самой маковкой старой березы. Тогда косач, по прежнему времени, начинал свою вечернюю песню и расходился в полную силу к самому солнцезакату.