Читаем Васильковый венок полностью

— Со встречей, дядя Степан, — Катерина коснулась стаканом кружки Кладкина, чувствуя, что сказала совсем не то, что полагалось говорить в этот день и что держала она в уме.

— Со встречей, Катерина, — так же буднично подхватил Кладкин и, будто боясь уронить полную кружку из дрогнувшей раненой руки, нарушил субординацию, выпил первым.

Катерина глотнула пахучую воду, зажмурилась и сидела так, пока не ушла изо рта полынная горечь. Она не видела, как смахнул Кладкин слезы, как тер переносицу здоровой левой рукой, а когда открыла глаза, он сидел все так же ссутулясь и все так же держал перед собой порожнюю кружку и маленький кусочек хлеба.

Кладкин заметно сдал. Он основательно усох, и былая сутулость кряжистого мужика явственно обозначилась горбом. Катерина подала Кладкину свой недопитый стакан.

— Нет уж, девка, будет. Не прежние годы.

Он съел хлеб, поставил на стол кружку. Потом достал кисет и свернул толстенную цигарку. Катерина сполоснула посуду, убрала со стола. Кладкин курил. И по тому, как медленно умалялась самокрутка, Катерина поняла, что хмель только подступается к нему. В такие минуты он забывал о цигарке и был необыкновенно молчалив. И, лишь одолев незримую границу, за которой наступало опьянение, снова обретал устойчивую словоохотливость. Кружка разбавленного спирта заметно пошатнула трезвость Кладкина, но не настолько, чтобы развязать язык.

— И чего это мы как воды в рот набрали, дядя Степан? Хоть бы рассказал, как в деревне живут? — спросила Катерина.

— Нечем, девка, хвастаться. Неважно пока.

— Теперь уже недолго. До хорошей жизни рукой подать.

— Дай-то бог. Уж больно сильно обтрепался народишко. А иные от беды и на язык невоздержанны. Ежели что худое о тебе скажут, не шибко слушай.

— А что обо мне говорить? — удивилась Катерина.

— Всяко бывает. Ну, пойду я. Коль нужда какая будет, заходи. Я хоть и не в прежнюю силу, а топоришком тяпаю.

Кладкин встал и не прощаясь торопко пошел из избы. Катерина собралась проводить его, но замешкалась, а когда вышла за ворота, он уже скрылся из глаз, обозначив себя раз-другой по-ночному неровным шагом.

Ночь была светлая и ветреная.

Катерина хотела вернуться в дом, но в неверном свете из окошек избы заметила у заплота лавочку. Обмяв вокруг нее малорослую крапиву, она осторожно села на скамейку, ощутив под собой ее податливую неустойчивость.

Усталость и глоток разбавленного спирта туманили голову, клонило в сон, но Катерина все уютнее пригревалась на лавочке и не спешила в дом. Она боялась пустой избы, где, как на попутном фронтовом постое, лежали приметно вещи ее военного обихода.

От войны Катерина отвыкала трудно.

По ночам ей снились женская землянка, крикливый командир взвода и бомбежки. Даже в поезде, на пути домой, она будила соседей заполошным криком «воздух». Только последнюю ночь перед своей станцией провела спокойно и сошла с поезда бодрой и выспавшейся. Тогда она, видать, перешагнула какую-то грань, за которой лежала

Дубовка, единственная для нее деревня, которая могла отринуть войну, потому что помнила ее Катерина по-довоен-ному тихой.

Деревня еще спала самым крепким послеполуночным сном, а темнота уже поредела и повернула вспять. Она отступала в лога и к заречному лесу.

Катерина слушала ненавязчивые ночные звуки. Посередь деревни, у клуба, играла гармонь. Она уже давно выводила деревенскую полечку. Гармонист старался не на шутку, но безбожно перевирал мелодию.

В Дубовке никогда не было мастерых гармонистов. Местные музыканты, как сговорясь, не поднимались до настоящего совершенства, и только прощальную кадриль играли с завидным умением. В былые годы ее начинали как раз в эту пору. Однако гармонист не придерживался прошлых привычек и все еще пиликал польку, а когда все-таки перешел к кадрили, Катерина поняла, что он основательно осрамил всех своих предшественников. Он, верно, и сам понимал это, и вместо старой получасовой нормы отдал кадрили всего несколько минут, а потом грянул «страдание».

Катерина знала великое множество частушек и слыла хорошей песенницей. Она издалека, «по звону», узнавала каждую из своих соперниц, а теперь не нашла ни одного знакомого голоса: певуньи, видно, были из тех, что еще совсем недавно робко стояли на лужке далеко за кругом, но подросли за войну и ходили уже в невестах.

Кто-то запел любимую частушку Катерины. Она прислушалась, обрадовалась и почуяла вдруг, как накатывается на нее застарелая тоска. Эта тоска по дому не давала ей покоя все военные годы. Она помогала ей обойти соблазны легкой жизни, и, должно быть, береглась и уцелела Катерина тоже лишь оттого, что постоянно помнила о Дубовке.

Временами она все еще не верила своему возвращению домой. Нет-нет да и вставали перед глазами то дорожные мытарства, то последняя фронтовая землянка. И, чтобы заслонить эти воспоминания, Катерина решила сходить на лужок. Она еще не знала, подойдет ли к девчонкам или только издали посмотрит на игрища, и все-таки, как раньше, захолонуло сердце от тревожного ожидания чего-то хорошего.