Читаем Васильковый венок полностью

Глянув на его огромные кулаки, Николай стыдливо отвел глаза: пробовать было бесполезно, эта затея кончилась бы синяками на его же худом скуластом лице. И ему стало до боли обидно за себя: за свои слабые руки, маломерный рост и за все свое нескладное тело.

Николай потупился, и чтобы хоть сколько-нибудь скрыть свою беспомощность, повернулся и, с трудом переставляя враз отяжелевшие ноги, поплелся к машине.

— Что же ты, первая скорость, — не то сожалея, не то осуждая его, тихо обронила вслед ему Кланька.

— Затормозил! — недобро сказал Антипкин.

Теперь Николаю было все равно, что будут говорить о нем — хорошее или плохое. Он хотел поскорее забраться в кабину автомашины и бездумно смотреть, как клонится к лесу багровое солнце.

В кабине держался знакомый запах половы и каленого железа. Неуютное, но обжитое место успокаивало. Закрытая дверца приглушала грохот сортировок, отгородила голоса людей. И лишь тенорок Антипкина назойливо пробивался к нему, будто хотел лишний раз напомнить, что он, Антипкин, здесь и его нужно любить или бояться.

Любить его Николаю не было никакого резона, а вот бояться... И он снова и снова возвращался к своему позорному отступлению, но ничего не мог придумать в свое оправдание, как, верно, не сказал бы сейчас, почему не решается вывесить красный флажок передового шофера, заткнутый за обшивку кабины.

Антипкин умчался так же стремительно, как и появился; взметнулась за машиной пыль. На пути его заполошно залаяли собаки, а в конце деревни захлебнулся криком чей-то нерасторопный петух.

Николай подогнал машину и, пока грузчики с гиканьем бросали в кузов мешки, украдкой следил за Кланькой. Она потерянно ходила около весов, словно никак не могла понять, зачем и почему она здесь. Потом она долго выписывала квитанцию, а подавая ее в кабину, будто мимоходом глянула на Николая и чуть слышно сказала:

— Эх ты, первая скорость...

И Николай опять не понял, жалеет она его или осуждает, и еще долго думал над ее словами, тщетно пытаясь постичь их потаенный смысл. Он даже представил Кланькины глаза, но в них держалась какая-то шалая настороженность, что могла обернуться и добрым словом, и насмешкой...

На большаке, когда машина зарыскала из стороны в сторону, Николай привычно уставился на дорогу. Раздавленный тракт, как старую, но еще нужную дерюжку, чинили и штопали каждый год, а он оставался все таким же ухабистым и горбатым, каким был вот уже добрый десяток лет. Николай с трудом удерживал машину на наезженной половине дороги, привычно поправляя сползавший на ветровое стекло вымпел.

Из-за поворота вымахнул порожний грузовик. Николай уступил левую колею и поудобнее перехватил руль с твердым намерением не сворачивать больше ни на шаг, даже если в кабине встречной машины замельтешит алый околыш фуражки автоинспектора.

Машина накатывалась стремительно, и когда поравнялась, грузовик Николая как-то сам собой посунулся к обочине. Синей бабочкой порхнул в боковом окне берет Антипкина. А потом уже издали, как эхо, докатился его насмешливый голос:

— Наше вам, тихоходы!

Николай выравнял машину, и чтобы не упустить ее на обочину, убавил скорость и откинулся на спинку сиденья. Руки вдруг стали чужими, тяжелыми, и Николай втайне порадовался, что грузчики в кузове и не видят его замешательства.

Элеватор встретил Николая привычной и устоявшейся разноголосицей: ядреной матерщиной шоферов, незлобными окриками притомившихся лаборанток, стукотком перегретых моторов и той бестолковой суетой, когда все норовят разгрузиться быстрее и никому не удается опередить очередь.

Чтобы не искушать и без того переменчивую судьбу и не напроситься на чей-нибудь нетерпеливый окрик, Николай притулил свой обшарпанный грузовик к последней автомашине. Выйдя из кабины, он присел на грязный приступок, безвольно бросил на колени руки и почувствовал, как враз навалилась усталость.

Чистенькие домики, со всех сторон обступившие элеватор, манили к себе тенью заборов. Николаю хотелось пойти и лечь там под широкие листья лопухов, но сигналы задних автомашин напоминали, что ему никак нельзя отлучаться...

Неподалеку, за пустынными станционными путями, уперся в безоблачное небо закопченный вокзал. Опоясанный низкорослыми деревьями с жиденькой листвой, он был последним после элеватора приметным строением. Деревья в скверике с громким названием «Сад железнодорожников» служили постоянным и надежным пристанищем раскормленных коз. Сейчас под обломанными кустами в ожидании поезда томились несколько пассажиров и мальчишки с корзинами, полными пахучей лесной малины.

Зной разогнал все живое по куткам и клетушкам, где держалась прохлада. Только раз на нарядном крылечке крайнего домика появилась заспанная женщина в полураспахнутом халате, кинула собаке хлеб и поспешно убралась обратно. Там, за тюлевыми занавесками этих одинаковых, как близнецы, домиков, спряталась чужая Николаю жизнь. Она была разложена по часам и минутам и оттого казалась ему устойчиво определенной, как всякое житье на производстве.