Читаем Васильковый венок полностью

Кряквы сели шумно и безбоязненно. Демьянов долго выбирал цель, пока не остановился на самой ближней утке, и уже потянул спусковой крючок, но заметил вдруг, что правее сплылись четыре кряквы. Он молниеносно прицелился в них и тотчас выстрелил. Когда рассеялся дым, он добил подранка, а три кряквы неподвижно лежали на черной воде. Это было редкой удачей, и у Демьянова такое случалось не часто. Он не считал себя суеверным и все-таки подумал, что четыре кряквы за два выстрела — не иначе как предзнаменование конца вечерней зорьки. Уверовав в это, Демьянов расслабился, реже смотрел на воду перед шалашом и чуть было не упустил юркого чирка, невесть когда подсевшего в тень павшего дерева. Чирка Демьянов взял с первого выстрела и, вспомнив, как однажды убил вот такого же летуна только на восьмом патроне, окончательно утвердился в своей необыкновенной удачливости.

Еще на выстреле пролетали утки, еще жарко палил Дема, но, чтобы не поломать своей уверенности каким-нибудь случайным промахом, Демьянов разрядил ружье. Он вышел из шалаша, по примятым камышам нашел плот и осторожно ступил на кое-как сколоченные бревна, спеша до темноты подобрать убитых уток.

Костер разгорался лениво. Демьянов подбрасывал в огонь сухое сено, но оно, полыхнув пламенем, едва опаляло неровные полешки дров. Напряженная собранность, что совсем недавно направляла ружье точно в цель, схлынула. У Демьянова подрагивали руки, и он никак не мог сложить дрова горкой. Он даже вспомнил популярные наставления, как зажечь костер с одной спички, усмехнулся про себя и, будто сбросив минутное наваждение, тут же, под комолой березой, нашел несколько сухих веточек. Тощие языки огня лизнули пруточки и перекинулись на толстые сучки.

Демьянов повесил над костром котелок, выпотрошил уток, и когда из сутемени прибрежных кустов, как привидение, вырос перед костром Дема, в котелке уже булькала вода, на газете лежала нарезанная колбаса и, подпертая открытой банкой консервов, стояла бутылка коньяка.

— С чем поздравить, Василь Гаврилыч?—весело спросил Дема.

— Семь штук, — не сразу ответил Демьянов, втайне надеясь, что у Демы меньше.

— Обошел я вас, однако. — Дема тряхнул тяжелую сумку. — Двенадцать! Ну ничего, наутре наверстаете.

Он еще не остыл от горячки охоты и потерянно топтался около костра. Обирая с себя мусор и паутину, Дема выхватил из-за пояса большой цветок таволжанки, бросил в костер.

— Эк вы со счастьем-то как неразумно, — усмехнулся Демьянов.

— Эва, — отмахнулся Дема, — она уже свое отработала, завтра еще найду.

Он неловко, на корточках, подсел к расстеленной газете, и принимая стаканчик коньяку, другой рукой снял фуражку.

— Стрелять не перестрелять вам, Василь Гаврилыч,— истово, как молитву, проговорил Дема и залпом опорожнил стопку, потом зажмурился, помотал головой.

— Крепка, собака, — выдохнул Дема.

— И клопами пахнет? — тая в голосе издевку, спросил Демьянов.

— Не-е. Это кто впервой, а мне доводилось, когда в Германии служил и возил на газике комдива, — сказал Дема и даже начал рассказывать, как и при каких обстоятельствах отведал он сладкую водку, но Демьянов потянулся заваривать чай.

— Ни боже мой! — оборвав на полуслове свой рассказ, воскликнул Дема и тотчас, почти наугад, но безошибочно, извлек из сумки двух хлопунцов. Они могли бы сойти за взрослых уток, если бы не щербатые крылья, на которых еще не выросли маховые перья и еще не было в них уверенной силы для устойчивого лёта.

— А вот это, брат, зря, — огорченно сказал Демьянов.

— На наш век хватит, — беспечно отозвался Дема.— Зато какой бульонец настоим. Любо-дорого.

— А хватит ли? Что-то незаметно, а скорей наоборот, — сказал Демьянов, решив в этом споре непременно одолеть Дему.

— В самую точку, Василь Гаврилыч, — вскинулся Дема.— Хозяевали мы в лесу как бог на душу положит: то по науке охоту вели, то чохом. Ну, дичь-то и подалась туда, где потишей.

Дема выжидательно посмотрел на Демьянова. Тот молчал. Он чувствовал, что в рассуждениях Демы есть только полуправда, и силился вспомнить, на чем сходились в спорах охотники, но так и не нашел зацепку, чтобы возразить своему напарнику.

Дема притворно вздохнул.

— Уходит дичь. Конечно, и у нас промышлять можно, ежели с головой. Я так ни на что здешнюю охоту не променяю. Приволье.

Он отложил недощипанного хлопунца и, как птица крылья, широко раскинул руки, словно разом хотел охватить приозерный лес.

— Не унесешь, — улыбнулся Демьянов.

— Мое от меня не уйдет, — осклабился Дема. — И утка найдется, и лоси, — тихо сказал он.

«Как знать», — подумал Демьянов и даже хотел возразить ему вслух, но на озерке по-весеннему призывно закрякала утка, и опять, как наяву, встали перед глазами Демьянова картины охоты.