Читаем Васильковый венок полностью

Когда-то и он собирался стать городским или, на худой конец, поселковым жителем и, срубив себе по-деревенски просторную избу, обзавестись семьей. Он даже получил паспорт, но когда пришло время собирать чемодан, отложил отъезд до конца сенокоса.

На покос Николай уезжал с легким сердцем, зная, что в деревне он уже случайный человек, задержавшийся лишь из милости к сестрам, которым было не под силу поднять всю летнюю работу.

В крутой излучине неширокой, но быстрой речки сложил он на скорую руку шалаш-времянку с недельным запасом прочности, натаскал в него свежего сена и до самого вечера праздно и отрешенно наблюдал, как голосят люди, обихаживая свои шалашики по-домашнему добротно и основательно.

Одни крыли палочно-травяные домики жесткими лубками, другие фасонно навивали на деревянный остов самое мелкое сено, переложенное сухим камышом, и плели из свежей кошенины коврики, чтобы положить их перед лазом в сумрачную благодать осеннего жилья.

Николай не знал, как убить время, ставшее неожиданно долгим. Суетливая возня односельчан казалась ему теперь никчемной, и, чтобы не видеть ее, не слышать игривый смешок девчат, степенные голоса мужиков, он пошел вниз по реке, пока не уперся в буреломный завал около огромного омута. Опушенный высоким ивняком и оттого еще более мрачный, он отливал сверху голубеньким ситцем, сгущаясь в глубине до дегтярной черноты. Лениво утекала под нависшие кусты вода. Неохотно, как по обязанности, тенькала под берегом крохотная пичуга, за рекой куковала кукушка да чуть слышно шелестели над головой вековые ели.

Николаю, свыкшемуся с переменой мест, с неторопкой и все-таки угонистой скоростью, показалось тут непривычно тихо. Каждый звук жил здесь сам по себе, и ни один не мешал другому.

Под размеренный шорох деревьев и неназойливые голоса птиц Николай не спеша вспоминал свою прошлую жизнь, примерялся к новой и до позднего вечера просидел над омутом.

В шалашике было в меру тепло и покойно, а Николай, растревоженный думами о городском житье, никак не мог уснуть. Он уже не однажды досчитал до ста, а сон все не шел, и Николай вылез из шалаша.

С реки тянуло холодом, под кустами копился туман. Он медленно обтекал шалаши, деревья и белым саваном оседал в ложбинах.

Из-за леса едва слышно доносились гудки паровозов и напоминали ему о другой, новой жизни. Николай еще и сам не знал, с чего начнется она и как устроится потом. Он сел на поваленное дерево, закурил и окунулся мысленно в городскую сутолоку...

С реки уже тянуло предутренним ветром, а краюха месяца выкатилась на самую середину неба. Легкий пиджачок совсем не держал тепло, и Николай замерз. Он устал от непосильных дум, но так и не решил, куда доехать ему и где ставить новую жизнь.

В лесу ухнул филин, выставились из тумана понурые головы лошадей. Николай вспомнил, как в войну он еще едва-едва взбирался в седло, но каждый вечер норовил попасть в ночное. На лугах он варил с ребятами картошку, ел кисленку и забывался у костра коротким сном.

Николай уже запамятовал, на этом или другом месте проводил он те ночи. Любая приречная луговина могла быть его пристанищем. И любая из них была дорога ему. Большие и малые радости связывали его с рекой, с таинственными шорохами леса, и, знать, куда ни поедет он, придет час, когда всколыхнутся воспоминания и позовет его эта луговина.

«А как же быть-то?» — подумал Николай и, не зная, что ответить самому себе, нырнул в шалашик. В нос ударило одуряющим запахом мяты, лабазника и еще чего-то приятного, отчего закружилась голова и сразу напала тягучая сонливость, а мягкое сено податливо льнуло к телу, рождая удивительно светлые и убаюкивающие думы, что все у него впереди и еще сбудется то необыкновенное, по чему тоскует он. И если бы сейчас пришла к нему Кланька, может быть, сразу склонилось решение Николая к чему-нибудь определенному.

Засыпая, он еще слышал, как кто-то идет к шалашу, но, сморенный усталостью, хмельным духом сена, провалился в сон раньше, чем успел разобрать, кого же носит нелегкая в столь позднюю пору.

С элеватора Николай возвращался поздно вечером. Впереди, над окоемом леса, дотлевала заря, в логах уже сгустилась темнота и наползала на дорогу. Николай включил свет и, заученно глядя на дорогу, силился собрать воедино прошедший день. Но память неизменно уводила его в сегодняшнее утро.

Он вспомнил, как осторожно спускался по шаткой лестнице с сеновала, зябко поводя плечами, плескался студеной водой из чугунного рукомойника, а потом босой шел к машине, боязливо ступая по остывшей земле. От машины отдавало росной прохладой, холодные педали приятно щекотали ноги, и, прежде чем пойти в избу, он запустил двигатель и долго слушал его отлаженный стукоток.

Каждое утро начинал он с этого немудреного обычая. Сначала он был привычкой, потом стал доброй приметой против аварий и встреч с автоинспектором. И сегодня Николай ничем, кажется, не нарушил привычный порядок, но считал день несчастливым. А когда подумал о глубоких колдобинах Лысой горы, расстроился окончательно и пожалел, что в свое время не уехал из деревни.