Читаем В годы испытаний полностью

— Наш ротный уверял нас, — подхватил другой пленный, — что в дотах не страшна никакая артиллерия, никакие бомбовые удары. А что получилось? Прямые попадания ваших снарядов, которые следовали один за другим, раскалывали доты, как орехи, и в каждом гибло по взводу солдат… Как потом выяснилось, перед фронтом 21-й армии было уничтожено 176 из 189 целей, намеченных к разрушению.

* * *

В ночь на 10 июня на КП 21-й армии находились командующий фронтом Л. А. Говоров, А. А. Жданов и другие генералы и офицеры штаба фронта. Шли последние приготовления к штурму новой линии Маннергейма (остатки той, старой, финны использовали в третьей полосе обороны). Уточнялись задачи корпусов и дивизий первого эшелона с учетом фактического разрушения оборонительных сооружений, занимали исходные позиции орудия сопровождения, подтягивались ближе к переднему краю танки.

Я был в 30-м гвардейском стрелковом корпусе генерала Н. П. Симоняка, действовавшем на направлении главного удара.

Известно, что после боя все воины — оживленные, возбужденные, шумные. А накануне наступления они молчаливы, сосредоточенны, суровы. И это понятно: забредают в душу бойца мысли о предстоящей опасности, о близких, родных краях, которые он, возможно, больше не увидит. Люди теряют много моральных сил, и их надо расшевелить, отвлечь от собственных мыслей, сделать так, чтобы они не уходили в себя. Вот тут-то на вес золота ценится умное слово политработника, командира, старшего товарища, бывалого солдата. Слово не только умное, но и сказанное исподволь, с тактом, человеческой щедростью и добротой.

По опыту знаю, что такой человек всегда найдется.

— Наш ротный, он что, — говорил пожилой, рассудительный красноармеец в потертом и выгоревшем обмундировании, — он страх как не любит людей, которые задерживаются в траншее в момент атаки. Лютует, страсть как лютует. Взгляд его в такие минуты страшнее вражеского дота. — Молодые бойцы внимательно слушают ветерана. — И хитер, ух, хитер ротный, — продолжает батя. — Без резервов он ни-ни! Ну, резерв у него не то, что у большого командира: скажем, дивизия или две. Но два-три пулемета и огнеметчика, который порасторопнее, он при себе держит. Получилась заминка, нарвались, скажем, на дот или еще на какую-нибудь чертовщину — ротный сразу же туда свой резерв. Смотришь, дело и поправилось. Орден Красного Знамени ему сам Андрей Александрович Жданов вручал… Так что с таким командиром мы не пропадем… Не сомневайтесь, ребята…

— А мы и не сомневаемся, — бодро вставил один из бойцов.

— Ну и прекрасно! — подхватил ветеран. — Перед боем это самое главное, друзья мои…

А вот группа красноармейцев сгрудилась вокруг старшего лейтенанта. Тут слышен смех — видно, что командир поднимает дух бойцов несколько иным, чем батя, методом.

— …А под Лугой, это было в сорок первом, — рассказывает старший лейтенант с орденом Красной Звезды на груди и нашивкой, свидетельствующей о тяжелом ранении, — немцы однажды нарядились в женские платья и пошли из села на нашу батарею. Вначале бойцы их приняли за баб, и только один заметил, что походка у них больно не женская. Дали залп шрапнелью, «бабы», задрав юбки, дали стрекача…

Трудно сказать, какая доля фантазии была в рассказе командира. Да и не в этом дело. Важно, что бойцы слушали его очень охотно, сами потом начинали выкладывать разные забавные истории, подбадривали друг друга и создавали в подразделении тот бодрый душевный настрой, который был сейчас так необходим.

— Какого только сброду не натащил Гитлер под Ленинград, — начал разговор за завтраком разведчик старший лейтенант Зайнуллин. — Тут тебе и голландцы с норвежцами, бельгийцы, французы из легиона «Фландрия» и, конечно, финны. Ну мы им сегодня всыплем как следует. Пусть Маннергейм только успевает подштанники менять.

Беседуя с бойцами, я вспомнил дни отступления на юге. в 1941 году. Тогда нет-нет да и уловишь в разговорах отдельных бойцов нотки сомнения, а то и голос паникера, который, как отраву, сеял смятение в сознание воинов. А теперь, в сорок четвертом, слышишь и суровые, и забавные, но всегда бодрые рассказы о боевых буднях, формирующие у бойцов решимость разгромить врага.

Советский воин! Он не согнулся под тяжестью суровых испытаний, выпавших на его долю в первые два года войны, собрался с силами и начал насмерть бить врага. Советский человек-гуманист, он любит жизнь, он незлобив и добродушен. Но именно его сильная и благородная любовь к людям, к добру воспламеняет в нем такую непреклонную ненависть к врагу. В мгновение выжигает она всю живущую в человеке слабость, все, что мешало ему стать мужественным. Да, обожженный изнутри огнем ненависти к врагу, он становится сильным, гордо смотрит в лицо опасности и презирает смерть. Он готов на все. Он сделает все.

Глядя сейчас на бойцов, я был уверен, что их не задержит ни река Сестра, которую предстоит форсировать, ни двухметровые бетонные стены финских дотов, ни тридцатисантиметровые броневые колпаки, ни минные поля, ни остервенелые контратаки.

* * *