Все эти страхи и размышления приводили его в странное состояние. Он слабел и готов был покориться судьбе. Кош говорил себе: «Если я сам стал причиной того, что со мной случилось, то я смогу распутать клубок. Но если моими действиями управляли какие-то таинственные силы, если я был только орудием в их руках, тогда, что бы я ни предпринял, я ничего не добьюсь, потому как буду в состоянии делать лишь то, что продиктуют мне сверхъестественные силы, которым я должен подчиняться».

Кош жил в каком-то сне, безучастный ко всему, и терпеливо ждал подтверждения своих подозрений. Благодаря этому безразличию он стал спокойнее, и когда на третий день его посадили в карету, чтобы везти на допрос, то у него был такой вид, что сторожа подумали, будто одиночество сломило его волю и через четверть часа он во всем сознается.

IX

Томление

Обычно принято представлять себе судей людьми худыми, с тонкими губами и зловещим огоньком в глазах. Хотя закон и защищает обвиняемого от капризов и произвола судей, все же в руках этих людей его честь, свобода и жизнь. Циничный и лукавый, судья обходит закон, никогда не нарушая его; он не имеет права посадить обвиняемого в секретное отделение или допросить его в отсутствие адвоката, но он может устранить это затруднение, задавая обвиняемому каверзные вопросы или поставив его в такое положение, что и адвокат окажется бессилен помочь своему подопечному.

Онэсиму Кошу эти тонкости были хорошо известны, и он затеял всю эту историю исключительно с целью как можно точнее описать их.

Судья, с которым ему пришлось иметь дело, вопреки всяким стереотипам, оказался маленьким толстым человечком с добрыми глазками, как бы смеющимися за круглыми очками. Он посадил журналиста перед собой и начал перебирать бумаги, искоса бросая на репортера проницательные взгляды. Этот осмотр исподтишка действовал Кошу на нервы, и он забарабанил пальцами по шляпе, лежавшей у него на коленях.

Человек может скрывать свои мысли, притворно улыбаться, сохранять, невзирая ни на что, такое спокойствие, что ни один мускул не дрогнет на его лице, может даже справиться с бледностью или краской на щеках, но его руки не умеют лгать. Своими руками мы владеть не умеем, наша воля бессильна над ними, руки всегда предают нас, поэтому судья не спускал глаз с рук Коша. Когда он увидел, что они задрожали, он понял, что пора нанести первый удар; когда же увидел, что пальцы подозреваемого конвульсивно сжались, он поднял голову и начал допрос с нескольких необходимых формальностей: имя, возраст, профессия и тому подобные детали, потом вновь погрузился в изучение бумаг. Кош тем временем терял терпение. Он нервно сжал руки в кулаки. Тогда судья, считая, что момент наступил, без дальнейших промедлений обратился к нему:

— Не могли бы вы объяснить мне, почему вы так внезапно ушли из дома? И как получилось, что вас три дня назад нашли в захудалой гостинице на улице Орлеан?

Это вступление было столь неожиданным для Коша, что он отозвался не совсем твердым голосом:

— Прежде чем ответить на этот вопрос, мне хотелось бы узнать, по какому поводу я нахожусь здесь.

— Вы находитесь здесь потому, что убили старика Форже, проживавшего на бульваре Ланн.

Кош вздохнул с облегчением. До этой минуты он все время возвращался к своей первой мысли: «А что, если меня обвиняют в связи с каким-нибудь другим преступлением!» Поэтому он ответил с изумлением, слишком хорошо подготовленным, чтобы выглядеть натуральным:

— Однако это уже слишком! — И через мгновение прибавил: — Милостивый государь, при всем желании доставить вам удовольствие я не считаю возможным признать себя виновным в преступлении, которого не совершал.

— Я вернусь к своему первому вопросу; если вы на него ответите и докажете свою невиновность, я вас немедленно освобожу.

«Ловко подстроено, — подумал Кош. — Отличное начало для моей будущей статьи».

И, взвешивая каждое слово, он проговорил:

— Извините, господин судья, но вы, кажется, путаете роли: не я должен доказывать свою невиновность, а вы — мою виновность. Установив, таким образом, наши взаимные отношения, я согласен отвечать на все вопросы, которые вы пожелаете мне задать, но с условием, что они не будут затрагивать чести и спокойствия третьих лиц.

— Как оправдание это звучит довольно слабо. Вы хотите дать мне понять, что не можете говорить о некоторых вещах, без сомнения, о самых главных?

— Я ровно ничего не желаю дать вам понять. Я говорю лишь, что делаю две принципиальные оговорки; вы пожелали истолковать вторую из них по-своему, я же напомню вам о первой, а именно о том, что буду отвечать только при известных условиях, как, например, в присутствии адвоката.

— Это вполне естественно, я и сам хотел предложить вам это. Выберите себе защитника, а пока мы отложим допрос.