Читаем Убийца-юморист полностью

— А так, их самих не очень печатают. Они не сумели пробиться «в обойму». Ну, по-сегодняшнему, не нашлось критиков, чтоб их «раскрутили». Кругом ведь «свои» или «не свои». Но у всех, кого «раскручивают», обязательно есть покровители. Ну а «негры»… Это уже конец писательской карьеры. Их нанимают «раскрученные» писатели, и они пишут за них.

— А те почему не пишут?

— Господи! Да талантишку не хватило дальше писать. Он, к примеру, уже десять лет в руководящем составе Союза писателей — некогда да и лень за машинку садиться! Выпьем, девушка, за кавардак, который и есть наша жизнь!

Выпили. Я опять исхитрилась слить почти всю жидкость за ворот.

— Спилась я, девушка, — женщина повалилась на бок и расплакалась в желтую атласную подушку. — Если б жизнь другой была, может, и не спилась… Я её из Моршанска красивой-правильной представляла. Рвалась в Москву изо всех сил. Нинку с собой потащила… Ой, какие мы были глупые-глупые кисы с бантиками! А как открылась передо мной эта преисподняя, изнанка… Ненавижу всех! И себя! И Нинку! И Михайлова! Сволочь, ну сволочь, купил мне эту квартиренку и, думал, отделался! Да я как расскажу газетенке одной тут, какой он был жеребец! Они ко мне давно пристают, чтоб я им интервью дала! Пронюхали, что я знаю про Володечку такое… такое… Терпела, держалась… Он мне, когда жив был, деньжат подбрасывал. А теперь что? Позову журналиста, который просился, и расскажу. Попью ещё до воскресенья, потом приведу себя в порядок… и позову. Мое интервью на все языки переведут! И останется от Володьки одна труха! Всю его придурежность выведу на чистую воду! И накроется Ирка со своими выдумками! И не видать ей заграниц! И никакого музея из её дачи не будет! А то с любовником живет, а сама про нетленную любовь к Володьке журчит, притворщица, лгунья!

— С каким любовником?

Наталья Ильинична вытерла лицо подушкой, села, расставила ноги широко, как для игры в камешки, икнула и закричала, с ненавистью глядя на меня:

— Да с парнем этим молодым! Все уже знают, все! Чего тут непонятного?

— Да что вы?! — изобразила я крайнюю степень ханжеского изумления-осуждения. — Да не может этого быть! Она же и по телевизору говорит, как любит покойного мужа…

— Ой, не могу! Ой, не могу! — задыхаясь, сморкаясь в полу халата, расхохоталась распоясавшаяся женщина. — И вы верите! Вы, дураки, верите! Но я разоблачу ее! Я дам интервью! Я такое выдам про Володьку…

Тут-то я и вставила, тоже как бы от великой, постыдной наивности:

— Но ведь Михайлов сам написал о себе…

— Сам? — женщина захохотала во все горло, её седоватая головка моталась туда-сюда, а золотоволосым париком она била об пол, о синий палас. — Сам он только свой… из штанов вытаскивал, сколько его знаю! Сам на толчок садился. Сам икру черную на белый хлеб мазал! Сам речи толкал с трибун про всякую нравственность! Сам баб трахал! Все! Уходи! Больше ни слова!

Я поднялась с кресла. Наталья Ильинична тоже встала, натянула на себя, как пришлось, парик и внезапно больно схватила меня за плечи, встряхнула, уставилась мутным взглядом в мои глаза и едва не зарычала:

— Подосланная ты тварь! Ирка тебя подослала! Сначала своего любовника, потом — тебя! За черновиками охотитесь? Я и ему сказала — «вон!» И тебе скажу — вон! Из окна прыгнула! Прямо на мою кровать! Я ей все волосы выдрала! Скажи, скажи этой суке — Наталья не сдается! Наталья ещё в силе! Наталья переедет её машиной! Скажи — я это на кресте написала и приклеила! Имею право — я с Володькой целых девять лет прожила, а она всего ничего четыре годика!

… Как там говорится-то? «Хорошая мысля приходит опосля». Я вдруг сообразила, где читала начало статьи Михайлова, которую мне дала оплеванная Натальей Ильиничной последняя жена-вдова Ирина.

Схватила телефонную трубку:

— Дарья! Золотце! Надо срочно повидаться! На дачу съездить к тебе!

— Ой, не могу! В поликлинику бегу! Зуб дергает ужас как! Потом! Потом!

«Как же это у тебя не вовремя!» — хотела брякнуть, но удержалась. Ну до того некстати этот её больной зуб! Ну просто сил нет!

— Когда тебе можно будет позвонить?

— Если все нормально, если никакого воспаления надкостницы не обнаружат… Ой, болит, болит, бегу, бегу!

Раздражение следовало растоптать. Оно мешает принимать разумные решения. Так я и поступила. И тотчас выстроилась в голове цепочка тех необходимейших действий, которые требовалось предпринять, если…

Если мое чудовищное, невероятное, безумное предположение окажется чистой правдой…

Но прежде сделала уже дежурный звонок Любе Пестряковой:

— Очень бы хотела с тобой повидаться, Люба…

— Это зачем еще?

— Может быть, могла быть тебе полезной…

— Какая чушь! Бредятина! Чем это ты мне можешь быть полезной? Чем? Я же тебе уже сколько раз говорила — мне никакие советчики не нужны! Я — сама по себе! Поняла? Все поздно, все…

— Люба, ты такая красивая…

— Завела шарманку… Гуляй и дыши свежим воздухом! Не мешай мне читать сказки братьев Гримм!