Читаем Убийца-юморист полностью

Она тотчас ухватилась за эту идею:

— Да, да, температура! Да, да, жар! Я больна, я очень больна!

— Вы лягте…

— Я лягу! — уверила она меня, все ещё не отпуская моих рук. — Я обязательно лягу! Мне обязательно надо! Авария! Скрежет металла! Это все не просто! Это все ужасно!

— Пошли, пошли, — говорила я, потягивая её в сторону постели.

И она послушалась, она пошла, а когда легла, вдруг уставилась в проем двери за моей спиной и глухим, нехорошим голосом крикнула:

— Ты?!

Я оглянулась. В проеме высилась стройная, крепкая фигура Чеченца, то есть Андрея Мартынова, то есть, по моим основательным предположениям, — её роковая страсть.

Он бросился поднимать мои рассыпавшиеся листки и книжонки. Она — ни звука.

Я ушла. Он остался. Я так и не поняла, рассорились мы с Ириной или же, все-таки, нет? И что означает этот её последний, диковатый вопль: «Ты?!»

Я уходила от этой сцены все дальше и дальше, но продолжала чувствовать себя несколько оплеванной и виноватой.

Действительно, явиться к женщине, которая только что из Склифа, после автоаварии, и вместо слов мягких, утешительных шарахнуть вопросом неуместным, безобразным, посягающим на её хрупкий внутренний мир… К тому же на кого булаву-то подняла? На вдовицу, на особу с поэтической душой! Стыдись, Татьяна!

И, верно, для того, чтобы окончательно усовестить себя, я открыла в электричке сборник стихов Ирины Аксельрод и стала читать:

Стихотворения как стихотворения. О любви, об одиночестве, о природных явлениях, в соответствии с названиями: «Встреча», «Нас погубит дорога…», «Взгляд», «Майские грозы», «Когда в ночи летит звезда…»

Книжечка небольшая, я успела прочесть её всю. Мне стало совсем не по себе. Одно дело, знаете ли, посягать на мир «во чреве» грузчика дяди Степы и совсем другое — вламываться под хрупкие своды души сложной, рафинированной…

Пролистала я и тоненькие книжечки начинающих литераторов. Тут же, по дороге в Москву. Тоже стихи как стихи: о природе, любви, одиночестве… А у Павла Федорова, как и ожидала, ещё и о Чечне, о боях, о погибших товарищах. Но сначала — «Плач новобранца» с эпиграфом:

Ну то есть что? Тоска и юмор вперемежку.

У носатенькой худышки Алины серьез и только серьез и великое желание страдать по любому поводу:

Раскрыла и газетный листок: что там за статья Владимира Сергеевича Михайлова, какие мысли и чувства заставили его взяться за перо накануне смерти…

И вот ведь: только коснулась взглядом первого столбца, тотчас возникло ощущение, что я это уже видела, читала… мне знакомы эти выражения и этот пафос.

Решила, было, что, наверное, прежде, просматривая почту в редакции, наткнулась на эту статью и пробежала…

Однако полной уверенности в том, что дело обстояло именно так, — не было… Привкус какой-то загадки, неудовлетворения, досады не исчезал… Мне, все-таки, почему-то хотелось точности: где, когда, в связи с чем я натыкалась на этот текст.

Пробовала вспомнить — не вышло. Решила: «Потом!» Потом решила: «А на фига!»

Потому что впереди уже видела цель. Конечно же, я должна побывать у предпоследней жены-вдовицы Михайлова — у Натальи Ильиничны.

Ну как же, если Ирина Георгиевна уверяет, что именно она совершила на её наезд!

Стравить двух дам и высечь искру истины — вот была моя не очень гуманная, но весьма полезная для дела задача.

Только в первые же минуты, когда передо мной предстала эта странная женщина, — мне захотелось тотчас развернуться и бежать прочь. Я была на сто процентов согласна с Ириной Георгиевной в оценке данного явления.

— Вас убивать надо, газетчиков, — заявила она мне сразу же.

— За что? — спросила я.

— За то, что пудрите людям мозги. За то, что считаете людей быдлом. За то что… Как и писателей. Почти всех писателей надо вешать! Раз и болтается, ножонками вниз!

Без промедления подумала: «А не она ли прилепляла к кресту на могиле Михайлова тот листок с тремя фамилиями? Не она ли автор тарабарского текста про лавровый венок и щи?»