Читаем Убийца-юморист полностью

— Как же безмозглого? — я изобразила крайнюю степень изумления. все-таки знаменитый поэт, писатель…

— Дерьмо это, а не поэт, не писатель! — резанула Наталья Ильинична, сверкая темными зрачками и размазывая рукой и без того размазанную помаду на губах. — Старый развратник! Старый пердун! Старый осел! Я при нем ему столько раз изменяла! А он и не знал. Он из меня сделал пьяницу! Он! Разрешал, позволял, наливал… Нинка знает, что я прежде не пила… Нинка вовремя ускользнула, а я влипла! Но Нинка — дура! У неё за всю жизнь не было ни одного норкового манто! Ни одной натуральной шубы!

— О какой вы Нинке? — очень-очень застенчиво спросила я.

— Да о Никандровой! Поэтессе! Которая недавно умерла! Я в больнице лежала долго, вышла, звоню ей, а мне говорят — умерла…

— Я стихи её читала…

— Ну и что? — вызверилась на меня пьяная женщина. — Чего она добилась со своими стихами? Легла бы под Михайлова — добилась бы. А она, видишь ли, гордая больно! Хотела всю жизнь по-честному прожить. Ну прожила. В вечных нехватках. Эх, девочка, — Наталья Ильинична вдруг расплакалась, схватила меня за руку. — Эх, девочка! Какие мы с Нинкой были прежде! Когда только приехали в эту Москву из Моршанска, с Тамбовщины… Я же тоже стишки пописывала… И она… Мы же мечтали пользу принести обществу, о славе думали… А кончили чем? Да ничем путным. Дурочка, дурочка Нинка… Увидела раз, как стоят машины со скотом возле Микояновского комбината, разревелась как ненормальная… И отказалась есть даже сосиски. Смешная она была, Нинка! Вся в причудах! От собак бездомных отводила глаза, словно сама была виновата в их судьбе.

Женщина вытерла локонами глаза и умолкла.

— А отчего она умерла, ваша подруга? — подала я голос.

— Что теперь о ней говорить! — вздохнула моя собеседница. — Нет её больше. Неинтересно прожила. Я ей хотела однажды сделать так, чтоб по-другому у неё пошло, но не сумела она себя переломить. Молчу. Лишнее сказанула. Лучше о себе. Я — умная. Я сразу сообразила — без постели в верха не пробиться. В институт провалилась, а в Москве остаться надо, охота. Что делать? Через милицию оформилась на стройку. Переспала с милицией — и нужные штампы в кулачке. И иначе как? Чего из себя королеву строить? Баба, девушка — это же всегда товар! Меня со стройки забрал себе в постель один начальник, комнату в коммуналке подарил, в теплое место пристроил… А тут и Михайлов накатил… Втюрился в меня по уши! Я же молоденькая была, сахарная во всех местах, какие ни возьми. И пошла жизнь как жизнь! Красивая! И золотишко, и меха, и шелка, и туфли на высоком каблуке… Детей не было. Но это не горе. Без детей проще. Стихи писать бросила. Зачем? И без того в Париже раз в год точно бывала. Михайлов? Сволочь и сволочь! Запихал меня в неврологическое отделение, а сам выскочил за Ирку! Да, я пью. Но мне надо пить! Если не пить — задумаешься…

— Вы ходили на могилу к Нине?

— Зачем? Этого ещё не хватало! Ненавижу гробы, Шопена похоронного, кладбища! Не хочу помнить своих людей в гробах! Хочу молодыми! Нинка передо мной стоит молоденькая, глупенькая, в белом платьишке из ситца, с горохами, а в руке — чемоданчик… Пусть такой и стоит! А скрытная, однако! Так и не призналась мне, от кого сына родила, каким молодцом обольстилась! Я-то всегда ей все, как на духу… Сделала восемь абортов — так и сказала… А она — кое-что, кое-когда… Характер! Она бы эту дуру-экстрасеншу ни дня не держала б дома, а я уже вторую неделю держу! Одиночество, девочка, штука хреновая…

— А вы знаете, что на кресте, на могиле Михайлова, кто-то прилепил листок с фамилиями трех писателей. И среди них — вашей Нины Никандровой.

— Да что ты! — восхитилась Наталья Ильинична, содрала с головы золотоволосый паричок, прижала к губам и расхохоталась. Сквозь смех спросила: — Все женские имена?

— Нет, два мужских.

— Ну это кто-то с перебору! Я уж точно знаю — Михайлов педерастом не был! Но ни одной юбки не пропускал. Я знаю точно, какие девки и дамочки пролезли в Союз писателей только потому, что прежде не отказали этому настырному мужику и повалялись с ним в его постели. Я если напишу свои мемуары про жизнь с этим классиком — Россия ахнет. Этот лось не знал усталости, готов был трахаться хоть со стулом, если стул напоминал очертаниями женский зад или грудь. Ты что, не веришь? Мне не веришь?

— Ну как сказать…

— Правильно. Нечего потрясаться! Руководящие мужики у нас в Отечестве, если они не импотенты, к какой бы партии не принадлежали, — валят бабеночек где придется и трахают, трахают! Жалко Нину… Жалко… Рановато ушла в никуда. Совсем для жизни не приспособленная. Талантливая была, а где, кто про неё знает? Она «негром» работала. Чтоб детей прокормить.

— Каким «негром»? — спросила я будто только что с неба свалилась. Но надо было, во что бы то ни стало надо было подогреть у этой разговорившейся пьяненькой женщины самопочтение, самолюбование.

— Неужто не знаешь? — она посмотрела на меня как на недоразумение. Ну это такие люди, из писателей, которые пишут за других.

— Как за других?