Я повадилась в Иркутск. Свела дружбу с энергетическим институтом в иркутском академгородке. И пошла счастливая жизнь. Вот мы с ними живем в палатках на острове Ольхон посреди Байкала. Байкал, мой читатель – это разлом в кристаллическом щите Восточной Сибири. Посреди этого разлома осталась узкая пластинка, гривка-остров Ольхон. Наверху каменистое плоскогорье. Ветер колышет невысокие желтые маки. Буряты пасут овец. Ниже благоуханная лиственничная тайга. Опавшая хвоя не гниет, но лежит мягким слоем за много лет. Ложись на душистое ложе, мой усталый от цивилизации читатель. Цветут дикие золотые лилии – те, что не ткут и не прядут, но и Соломон во всей славе своей не одевался так, как они. Я нашла в лесу лисий хвост, а уж что было с лисой, можно только догадываться.

У института свой пароходик под названьем «Спасский». Мы плывем на нем к северу. Байкальские мысы выдвигаются, как кулисы. Ребята знают их по порядку не хуже, чем нежели мы платформы электрички. Котельники, Покойники… Почему Покойники? Там деревня полностью вымерла в суровую зиму. Только летом приехали, похоронили. На Котельническом мысу горячие серные источники. Буряты в теплом нижнем белье сидят мокнут в каменных углубленьях, леча застуженные спины. Рядом в июле цветет черемуха. А вот мы идем по тропе с натянутой проволокой в ущелье Сарма, на рубиновые россыпи. На Байкале ветры носят имена ущелий, из которых они вырываются – баргузин, сарма.

Живем на севере у теплых Слюдянских озер, каждый день смотрим на безымянные вершины Забайкальского хребта. Нас катают на вертолете поглядеть тайгу. Обратно торопимся на самолет, должны со «Спасского» пересесть на ракету, а тут туман, зги не видать. Играем на палубе в карты, а сами беспокоимся. Валера Зоркальцев знаменит тем, что две бывшие жены его стакнулись, подкараулили своего лиходея и побили. Сейчас всякий раз, как бьет козырем, красавчик Валера приговаривает: «Опппоздаем». И точно. Мы проскочили в тумане, ракета нам гудела и ушла полупустая. И самолет наш улетел полупустой. Торчим сутки на маленьком аэродроме по колено в теплой пыли. Потом сели в рейсовый самолет на Улан-Уде. Уже в воздухе выяснилось, что всем пассажирам, нам и еще пятерым, на самом деле нужно в Иркутск. Пилот объявил по радио и поворотил в воздухе на Иркутск, под наши дружные аплодисменты. О моя не вполне регламентированная родина, как ты мне подходишь! Ты – моя единственная счастливая любовь, не считая детей и внуков. С тобой я все стерплю, охота пуще неволи. Не приведи Господь меня на чужбину, я этого не вынесу.

Зимой Байкал застывает торосами. Волны как хлестали, так и останавливаются. По льду, где ровно, ездят грузовики, и ничего. Лед зеленовато-голубой, под ним видно, как ходит рыба, не спит. А уж какова толщина того льда, сам догадывайся, мой прирученный читатель.

122. Руденко

Его уж тоже нет в живых, а был вот такой парень – директор сибирского энергетического института, о котором речь. В последнее время академик-секретарь отделенья энергетики, поначалу СССР. Потом, с натугой и обидой, – России. Для него перспектива разрушенья единых энергетических систем страны была равносильна поруганью дела его жизни. Я завоевывала его дружбу туго, все разговоры с ним помню наизусть. Там, в Сибири, я встречала начальников дела, жестких, но человечных. Руденке посылала поздравительную телеграмму по поводу избранья его в Верховный Совет СССР. Это я-то, анархистка, до чего дошло! Уж само собой он был партийный, как водится. Но не могу не сделать стойку, когда вижу что-то стоящее. На дороге не валяется.

У Руденка было четверо детей – три сына, четвертая дочь. Старший был рыжим и хотел стать милиционером, что и исполнил. Я говорила, что он рыж оттого же, отчего он Руденко. Был какой-то прадед рудый. Отец же, улыбаясь славной улыбкой, отвечал, что и жена Инна рыжая. Стало быть, с двух сторон. Помню Руденка в ясный день, как ловит он хариуса в чистой воде и поет плачевно: «То не ветер ветку клонит, не дубравушка шумит». В мутной воде рыбы никогда не ловил – ни в буквальном, ни в переносном смысле. Помню, как перед кинокамерой демонстративно считает стоящих вокруг товарищей горлышком бутылки. Упокой, Господи, его душу в коммунистическом раю. Он был из тех, чье искреннее заблужденье симпатичнее иной истины.

123. Жизнь на свалке