Когда я вела жертву на закланье – в Купавну, оформлять сделку, он как чувствовал. Никак не садился в электричку, де у нее грязные стекла. Я отрезала, что у нас во всех электричках грязные стекла. На платформе ему тоже не стоялось – мол, дурно пахнет. Я мрачно отвечала, что у нас нигде хорошо не пахнет. Довезла до места. Нотариус поселкового совета задала ему отнюдь не пустой вопрос: «Что же вы в такое неподходящее время расстаетесь с дачей?» Он же отвечал, приложив палец к губам: «Федора!».

128. Состязанье в ведовстве

Я так понимаю, мой внимательный читатель, что тут нашла коса на камень. Федора купила полдома за стеною у Шумана. Оба они знали, но разное. Мне думается, Шуман был чернокнижник западного толка. Я посмотрела, на какой это книге он спал, заложив ею дыру в матраце. Вроде бы дореволюционное изданье поваренной книги Елены Молоховец, грызанное мышами. А там бог его знает. Внутренний голос говорил мне – между строк этой книги в экстремальных условиях должны проявляться совсем иные письмена. Федора же явилась из-под Краснодара, и ведовство ее было малороссийского образца. Чужих коров она не выдаивала, но отводила глаза самому Шуману. Двигала у него под носом заборы и выкапывала его заветные луковицы гиацинтов. Этого Шуман стерпеть не мог и подпустил ей в форточку черта. Дело осложнилось тем, что прямо напротив жила еще и Анна Петровна. С утра, бывало, скребет метлой асфальт перед калиткой, а зазеваешься – ан глядь летит и пылью так глаза тебе присыплет, что и не знаешь толком, где искать в прозрачном небе исчезающую точку. Изволишь видеть, мой читатель, создался треугольник, и уж какие напряженья в нем свирепствовали, можешь судить. А вот как вышло, что Шуман не разглядел меня? Видно, магический круг образовался около меня от радости по поводу пе-ре-мен.

129. Мерзость запустенья

Мой земельный надел составлял несколько менее двух соток. На нем же помещалась и четверть дома. Мой маленький квадратный палисадник был спутан не хуже плюшкинского сада. Вдобавок ко всему посеред него высилась гора ржавых консервных банок, наводившая на мысль о картине «Апофеоз войны» кисти Верещагина. В доме продавленные матрацы, препятствия с конных соревнований, разрозненные велосипеды, перегоревшие электроприборы образовали тесное многоярусное сплетенье. Разъединить его в ограниченном пространстве и вынуть злополучные предметы через дверь ли, окно ли – было трудноразрешимой головоломкой. В моем распоряженье имелась зэковская тачка, не иначе как с Беломорканала. Я сделала порядка ста ездок на отдаленную свалку. Соседи же стояли поодаль. Едва лишь я трогалась со свалки, вывалив свой ненавистный груз, они определяли путем несложной экспертизы, что из полезного я на этот раз выкинула, и подбирали. Злостное неведенье, мой сочувственный читатель, сопровождало меня в теченье всей моей злосчастной жизни.

Маленькая Шуманова земля была вся засорена на метр в глубину ржавыми жестянками и гвоздями, кои в более благополучные времена были закопаны в нее, а не просто навалены поверх. Видно, почва в какой-то момент просто перестала что-либо принимать вглубь. Тогда и образовался этот апофеоз беспомощности. Так что, мой читатель, прибавь еще с полсотни ездок на свалку, не считая тяжелых земляных работ по извлеченью этих кладов. Шумановский сарай качался и постукивал на ветру бахромой полусгнивших разъединенных досок. К моему ужасу, он еще и ушел на полметра в землю. Вместо пола в нем росла без солнца бледная малина. Когда я потщилась открыть дверцу со двора в холодный подпол, кирпичная закладка рухнула мне под ноги, обнажив на всеобщее обозренье такой же клубок хлама, ранее ею скрываемый. Зато уж вынуть его было легче, благо теперь его овевали все ветры. Прибавь, мой сникший читатель, еще сорок ездок на свалку. Соседи уж устали сортировать на свалке мой хлам, устали и считать мои рейсы с рассвета до темноты. Но все это цветочки, ягодки же были потом.

130. Аура