Временами некоторые из них натыкались на меня и так дрожали от ужаса, что я сразу уступал им дорогу. Один раз, когда пламя немного угасло, я испугался, что эти гнусные существа меня заметят. Я даже подумывал о том, не убить ли мне нескольких из них, прежде чем это случится. Однако пламя снова ярко вспыхнуло, и я оставил эту затею. Я бродил среди этих тварей по холму, избегая столкновений, и старался найти хоть какие-нибудь следы Уины. Но Уина исчезла.

Я присел наконец на вершине холма и стал рассматривать это необычайное сборище слепых существ, бродивших ощупью и перекликавшихся нечеловеческими голосами при вспышках пламени.

Громадные клубы дыма плыли по небу, и сквозь зарево изредка проглядывали звезды, такие далекие, как будто они принадлежали иной вселенной. Два или три морлока сослепу наткнулись на меня, и я, задрожав, отогнал их ударами кулаков.

Почти всю ночь, как мне кажется, продолжался этот кошмар. Я кусал себе руки и кричал, испытывая страстное желание проснуться. Я бил кулаками по земле, вставал, потом садился, бродил взад-вперед и снова опускался на землю. Я тер глаза и умолял Бога дать мне очнуться от этого кошмара. Три раза я видел, как обезумевшие морлоки, опустив головы, кидались в огонь. Наконец над утихшим пламенем пожара, клубами дыма, почерневшими стволами деревьев и жалким остатком этих мерзких существ сверкнули первые лучи солнца.

Я снова принялся искать Уину, но ее нигде не было. Видимо, ее маленькое тельце осталось в лесу. Все же, как я подумал, она, по крайней мере, избежала той ужасной участи, которая была ей уготована. При этой мысли я чуть снова не принялся за избиение беспомощных отвратительных созданий, но сдержал себя. Холмик, как я уже сказал, был чем-то вроде острова в лесу. С его вершины сквозь пелену дыма я теперь смог разглядеть Зеленый Дворец и определить путь к Белому Сфинксу. Когда окончательно рассвело, я покинул проклятых морлоков, все еще стонавших и бродивших ощупью по холму. Я обмотал ноги какой-то травой и по дымящемуся пеплу, меж черных стволов, среди которых еще трепетал огонь, поплелся туда, где была спрятана Машина Времени. Шел я медленно, потому что выбился из сил и хромал. Я чувствовал себя глубоко несчастным, вспоминая об ужасной смерти бедной Уины. Это было настоящей катастрофой. Теперь, когда я сижу здесь, в привычной обстановке, это кажется мне скорее тяжелым сном, чем настоящей утратой. Но в то утро я снова стал совершенно, ужасно одинок. Я вспомнил о своем доме, об этом очаге, о вас, друзья мои, и меня охватила мучительная тоска.

Идя по дымящемуся пеплу под ясным утренним небом, я сделал неожиданное открытие. В кармане брюк оказалось несколько спичек. По-видимому, коробка разломилась, прежде чем ее у меня похитили.

10

В восемь или девять часов утра я добрался до скамьи из желтого металла, откуда в первый вечер после моего прибытия осматривал окружающий мир. Я не мог удержаться и горько посмеялся над своей самоуверенностью, вспомнив, к каким необдуманным выводам я пришел в тот вечер.

Передо мной была та же дивная картина, та же роскошная растительность, те же чудесные дворцы и величественные руины, та же серебристая гладь реки, катившей свои воды среди плодородных берегов. Под деревьями мелькали яркие одежды очаровательно-прекрасных маленьких людей. Некоторые из них купались на том месте, где я спас Уину, и это причинило мне душевную боль. Однако над всем этим чудесным зрелищем, подобно черным пятнам, поднимались купола, прикрывавшие колодцы, которые вели в Подземный мир. Я понял теперь, что маскировала красота жителей Верхнего мира. Их день был столь же радостным, как у скота, пасущегося в поле. Подобно скоту, они не знали ни врагов, ни повседневной нужды. И таков же был их конец.

Мне стало горько при мысли о том, как кратковременно было торжество человеческого разума. Человеческий род совершил самоубийство. Люди упорно стремились к благосостоянию и довольству, к обществу без конфликтов, лозунгом которого была обеспеченность и стабильность, — и они достигли цели, но только чтобы прийти к такому концу… Жизнь и собственность были теперь почти в полной безопасности. Богатый знал, что его благосостояние и комфорт неприкосновенны, а бедный довольствовался тем, что ему были обеспечены жизнь и труд. Без сомнения, в этом прекрасном мире не было ни безработицы, ни нерешенных социальных проблем. И великий покой последовал за всем этим.

Таков закон природы, который мы обычно упускаем из виду — гибкость ума является наградой за пережитые опасности, тревоги и превратности жизни. Существо, живущее в совершенной гармонии с окружающими условиями, превращается в простой механизм. Природа не прибегает к разуму до тех пор, пока ей служат привычка и инстинкт. Там, где нет перемен, нет и разума. Им обладают только те существа, которые сталкиваются с нуждами и опасностями.