Читаем Светлейший полностью

Вот и сегодня, прослушав привычную фразу, Григорий Александрович развернул очередную цидульку.

«Батенька, сударик, жалею от всего сердца, что рези у тебя продолжаются. Сердцу моему сие весьма печально, ибо люблю тебя чрезвычайно. Какие счастливые часы я с тобою всегда провожу. И скуки на уме нет, коль рядом ты, и всегда расстаюсь чрез силы и нехотя… Голубчик мой, дорогой Гришенька, я тебя чрезвычайно люблю… Я отроду так счастлива не была, как с тобою. Выздоравливай, набирайся сил, без тебя мне грустно и тоскливо».

Не частые после празднеств по случаю победы над турками и подписания генерал-аншефом Румянцевым Кючук-Кайнарджийского мира дворцовые балы в последнее время совсем прекратились. Государыня продолжала с тревогой следить за событиями на Волге, мужицкие войска Пугачёва творили страшное. Слухи до столицы доходили разные и жители с тревогой шептались:

– Какие балы без фаворита её величества? – рассуждали одни.

– При чём здесь Потёмкин?!.. Мужицкий бунт на Волге, – пугливо говорили другие. – Война подлая… какое тут веселье!..

А слухи продолжали множиться. Болтали всякое. И в этой болтовне набирал силу тревожный шёпот: «Как там в Москве? Где разбойник Пугач? Нешто антихрист на Москву пойдёт? Неспроста и Потёмкин слёг, французы аль поляки, поди, травят…»

Разговоры эти властями пресекались. Посол французский жаловался Панину Никите Ивановичу на вздорность подозрений, грозился дойти до самой государыни. Никита Иванович разводил руками: мол, слухи эти мерзопакостные официально не поддерживаются, какие претензии?.. А что в свете болтают?!.. Всем рты не закроешь, сударь!

Но вот то ли подействовали лекарства и лечение, то ли могучий организм фаворита сам разобрался с недугами, но Григорий Александрович пошёл на поправку: обмороки, рези и приступы прекратились.

После бессонной ночи Потёмкин заснул. Сны его были далеки от всяких болезней, придворных интриг и столичных слухов. Снились ему обозы и шеренги солдат, спешащие с турецкого фронта на подавление Пугачёва, дорожная пыль и дороги, дороги, дороги… Так велика была его Новороссия, так велико было государство российское…

Сквозь неплотно прикрытую дверь из соседнего зала за спящим наблюдал дворецкий. На диванах дремали уставшие от ожидания лекари.

– Будить их сиятельство не можно – осерчает. Ждите, пока проснётся и вас позовёт. Сами лучше не суйтесь – по мордам отхватить можете. Злой он нынче. А тут вы со своим кровопусканием… – бурчал дворецкий, косо поглядывая на медный таз в руках одного из них.

Ближе к полудню Потёмкин проснулся. Перекрестился на образа и нехотя поднялся. Он был не в настроении, мрачен и раздражён, вынужденное затворничество его угнетало.

В широком атласном шлафроке98 с шалевым воротником и вышитыми на груди звёздами, заложив руки за спину и что-то бормоча, больной, словно заведённый, то медленно, то ускоряя шаг, расхаживал из угла в угол своей спальни. А то неожиданно останавливался посреди и стоял в немом оцепенении несколько минут… и опять пускался в монотонный шаг: два десятка шагов в одну сторону, два десятка обратно. Таким образом Потёмкин давал волю своему раздражению.

И этим маршрутом он маршировал до обеда, от которого, кстати, отказался, запустив в дворецкого тапком. На повторные напоминания слуги «Ваше сиятельство, пора обедать! Всё стынет» Потёмкин отрицательно мотал головой. Но когда слуга попытался произнести свою фразу в очередной раз, в его лицо угодил и второй тапок хозяина. Григорий Александрович зашагал по спальне босиком.

Неожиданно бледный луч солнца пробился сквозь тучи, светлый четырехугольник от оконной рамы протянулся по полу до стены и как бы преградил путь больному. Потёмкин остановился, хмыкнул и осторожно перешагнул мнимую преграду.

Так радовавшая ранее тишина стала его угнетать. Энергичный организм требовал действий. Ничегонеделание добивало окончательно.

Из соседней залы послышались голоса. Потёмкин открыл дверь: двое слуг поругивались между собой, копошась возле камина, тыльная сторона которого обогревала его спальню. Один из них небольшим совочком собирал в ведро золу, а второй, закрывая ладонью глаза от жара, старался аккуратно положить поленья на раскалённые угли. Завидев его сиятельство, слуги заторопились: вид босого неразговорчивого хмурого хозяина не предвещал ничего хорошего. На лекарей Потёмкин посмотрел с ненавистью, но, обречённо вздохнув, махнул им рукой: мол, давайте, заходите. Слуга подал хозяину тапки.

Пугливо озираясь, помощник дворцового цирюльника с медным тазом в руках первым вошёл в спальню. Сам цирюльник нес небольшой кожаный саквояж с хирургическим инструментом. Замыкал тройку лекарь, скромный старичок с глубокомысленным лицом, в очках, в докторском наплечнике из тёмно-лилового бархата на беличьем меху. Доктор шёл налегке: прикосновение к хирургическим инструментам считалось унизительным для достоинства дворцового эскулапа.