– Представь себе государство, Гриц, где одни люди составляют собственность других людей, где человек одного состояния имеет право быть и истцом, и судьей над человеком другого состояния, где каждый, следовательно, может быть или тираном, или жертвой. Не напоминает тебе сие невежество глухое рабство?!

Человек родится в мир и равен во всём другому. Все одинаковые имеем члены, все имеем разум и волю. А значит, человек в обществе есть существо, ни от кого не зависящее в своих деяниях.

– Эк куда тебя понесло, друже, – однако серьёзное выражение лица товарища вынудило Григория поддержать тему разговора:

– Крамольные вещи глаголешь, Дениска. Смотри, как все просто у тебя! Но если следовать твоим словам, то есть каждый волен делать что ему в башку придёт, другими словами, не учитывать действа других… не наступит ли хаос в государстве? Как можно мужика в страхе не держать перед господином своим, а? Нравы русского общества сложились не вчерась, им уже не меньше семисот годов будет. Вот и пример тебе – бунт Емельки Пугача. Сколько крови русской поганец ентот пролил и продолжает лить. А почему? Сладкие слова о свободе говорит мужикам тёмным басурман, а того и сам не понимает, что говорит с чужих слов. И страшнее того ещё будет то, что обманет басурман мужика. Как же царь будет содержать государство, коль все мужики свободны от всего будут?

– Мужикам откуда сие знать? У них тьма в сердцах, потому как тьма в умах. Добра не хотят, потому что добра не видели. Не знают они толком, что это и как оно выглядит. Вот и мыслят они умом, что в свободе счастье их кроется, – с жаром возразил Фонвизин.

– Свобода? А от кого? От господина своего?!.. От государя?!.. Каждый сам по себе?!.. Так, выходит? Не быть тогда государству, Денис! Государь – тень Бога на земле, а он, Бог, всем счастья желает одинакового. Да беда в том, что счастье-то у всех разное, уразумей это, Денис. Счастье мужика – в порядке на земле, государем держащем.

Вот вчерась прибыл я с фронтов турецких. Тихонечко, чтоб турки не прознали, снял я полки и на басурмана отправил. Солдаты пошли не ропща, понимали, зачем идут: не прогонят басурманов, порядок на их земле другой настанет. Не колокола на церквях будут звенеть, а татарские муэдзины зазывать их будут на очередные намазы.

Да вот тебе ещё пример. Был нынче в порту, так один человек спросил меня: «Совести у него, Пугачёва, што ль нету?! Седьмой год с турком воюем, а тут свой под дых?! Как же матушка-государыня наша енто терпит? Не порядок это!» Мужику тому, Денис, порядок, а не свобода, тобою надуманная, потребен.

– Нет, Гриша! Не о той свободе хочу мысль донести тебе. О рабстве нашем. Рабство наше непосильно для мужика. Хоть немного облегчения ему надобно сотворить. Вот и получается: извне – война, внутри – бунт. Всё бурлит, как молодая брага, а крепости и благости в России нет.

– Не надо, Денис, быть добрее Бога. У каждого свой крест на собственной спине: у кого – меньше, у кого – больше. Каждый должен нести его самостоятельно. Богом так решено, а он на всех один. А что крепости, говоришь, нет, не верю. Крепость в народе внутри, её с первого взгляда не разглядишь, не пощупаешь. А она есть и появляется, коль потреба в ней имеется. На том и держится Россия. Благости, говоришь, нет?! Это смотря как понимать её. В сонной Москве на печи подрёмывать да церковный перезвон слушать целыми днями – тогда, конечно, такой благости маловато у нас, верно! Но тогда свобода-то мужицкая при чём здесь? Забыл нешто, как князья великие веками по крупицам собирали Русь православную! А собрали бы, будь полная свобода у мужика? Ни в жисть! Так и спал бы он на печи, почёсываясь. Вот и воюем то со шведами, то с поляками, то с турками и татарами. Говорил ужо Яшке Булгакову и тебе повторюсь: всем просторы наши нужны. Не до благости нам нынче, Дениска! Не до неё! Со всех сторон рыла свои суют иноземцы на земли исконно русские.

Открылась дверь, показалась голова секретаря Рубана:

– Григорий Александрович, народ волнуется, принимать будете ль? Аль пущай ждут?

Потёмкин недовольно посмотрел на него и нехотя произнёс:

– Только разговорились… Извини, Денис! Делами потребно заняться. Встретимся другим разом. Давай, Василий, кто там первым будет? Зови.

Друзья попрощались.

***

Болезнь Потёмкина

Сентябрь 1774 года. Санкт-Петербург.

Чуть слышен печальный звон церковного колокола. Опять идёт дождь, прерываемый не по сезону холодным до наледи ветром. Небосклон застлали тёмные тучи. Иней за ночь покрыл всю землю.

Потёмкин недомогал уже вторую неделю. Сменяя друг друга, в дворцовых покоях фаворита толпились лекари. Генерал-аншеф болел с непонятными для придворных эскулапов симптомами, и императрица забеспокоилась не на шутку.

Марья Перекусихина ежедневно приносила фавориту от неё записочки, и каждый раз, с жалостью глядя на больного, она, словно заученную мантру, произносила:

– Ты уж, голубчик, выздоравливай, не гневи матушку. Больно скучает без тебя.