Читаем Советистан полностью

Директор школы была самым позитивным человеком, встреченным мной за всю поездку, однако я почувствовала, что верю ей с трудом. Куда бы я ни поехала, я повсюду слышала либо жалобы о бытовых проблемах, либо подневольное славословие в адрес диктатуры, как это было, например, в Туркменистане. Да и разве могла жизнь быть настолько идиллической в этом месте, в трех тысячах метрах над уровнем моря, на расстоянии множества километров до ближайшей деревни, с землей, на которой ничего не растет, со снежными зимами, где термометр опускается до отметки минус 50 градусов?

– Да это не так уж сложно, – возразила с улыбкой директор школы. – У нас здесь все друг другу помогают. К примеру, когда прошлой зимой мой муж уезжал на пять месяцев, мне все соседи помогали по хозяйству, гостей принимать и по разным подобным делам.

– Можно сказать, что вы живете как истинные коммунисты?

Она кивнула и рассмеялась.

– Я все время работаю, – добавила она. – Если выдается свободные четверть часа, то использую их для шитья или вязания. Отдыхаю, только когда сплю. По воскресеньям занимаюсь стиркой. Времени на телевизор совсем не остается, но это не так уж и важно. Я люблю работать.

Сама она родом из далекой деревни на западе Памира, а в Булункуль переехала 17 лет назад сразу после замужества.

– Мужа мне подыскали родители, – объяснила она, – У нас здесь так принято.

– А вы им довольны?

– О, да! – Она широко улыбнулась, снова осветив все вокруг. – Но даже если бы я не была им довольна, то все равно бы с ним осталась. Для нас, исмаилитов, первый брак является единственным. Если уж первый разваливается, то что тогда говорить о втором или третьем?

Позже она вызвалась провести меня на свадебное торжество на краю деревни. В переполненном зале уже толпилось множество народа и вовсю играла музыка. Закрыв уши, дети заходились в рыданиях. Рядом со мной пристроился юноша в кожаной куртке и сообщил мне, что недавно развелся и теперь ищет себе новую жену.

Никто в Булункуле не следовал установленным президентом свадебным правилам, и пиршество длилось до самого утра, но мы решили уйти оттуда пораньше. Музыка продолжала звучать в ушах, пока мы спешили к дому школьного директора, избрав самый короткий путь через деревню. Ночь была безлунной; было так темно, что нам едва удавалось разглядеть приблизившуюся к нам стену дома. Внезапно моя хозяйка остановилась.

– Смотрите, – сказала она, подняв голову вверх. – Ну разве не красота?

Я взглянула на небо. Никогда раньше я не видела такого количества звезд, как здесь, на Крыше Мира. Разбросанные по черному ночному небу, они были подобны светящимся песчинкам.

* * *

После длительной зимовки на Памирском посту, первом русском военном форпосте на Памире, капитан Серебренников заскучал. Летом 1894 г. он изложил свою печаль в дневниковой записи:

«Мы все были внутренне истощены в этой огромной монотонной стране, которая могла бы быть идеальной для пессимиста, если бы зачем-то ему вообще понадобилась. На самом деле сложно себе представить более меланхоличную картину, чем пессимист, проводящий время на Памире за чтением Шопенгауэра. Эта безнадежная страна»^[10].

Еще долгое время после того, как Таджикистан уже приобрел независимость, вплоть до 2005 г., русские солдаты оставались тут, помогая охранять границу с Китаем. Когда после столетнего пребывания здесь они наконец покинули страну, то вместе с ними для местных жителей исчезла выплата регулярных месячных зарплат, а заодно и последняя надежда на будущее для жителей Мургаба, как теперь называется Памирский пост. Расположенный прямо на Памирском плато, в 3650 м над уровнем моря, Мургаб по сей день остается дырой, представляя собой невероятный контраст по сравнению с находящимся всего в нескольких часах автомобильной езды Булункулем. В Мургабе скопилось около 7000–8000 бедных, больных, страдающих от алкогольной зависимости жителей, да и живут они здесь только потому, что им больше некуда идти. Те, кто мог, уже давно уехали куда глаза глядят – в Душанбе, в Киргизстан, в Россию. Туда, где лучше, чем здесь.