Читаем Сердце на Брайле полностью

– Ну… А у меня снова начнется изгнание. Никого. Всё станет как прежде. Только вот теперь будет совсем невесело прятать туалетную бумагу. Они все могут сколько угодно фигней страдать, но я сильно изменился. Набрался кое-какого благородства. Клянусь, иногда я надеюсь, что ты провалишь экзамен и останешься со мной. Но я прекрасно знаю, что провалы не в твоих привычках, как не в моих – всё успевать, потому что у меня жизнь как у папы: ездить странными кривыми дорогами. В следующем году, ну… я сам буду как слепой.

Я видел, что она пытается меня понять, и это было очень мило с ее стороны. А потом, вместо того чтобы достойно остановиться, не знаю, что со мной стряслось, – меня понесло дальше. Захотелось рассказать ей о величественности моих чувств. Поэтому я потупил глаза и произнес низким театральным голосом:

– По правде, моя жизнь началась лишь в тот день, когда я тебя встретил…

– Ты знаешь?

– Что знаю?

– Ну, стихи Луи Арагона:

– Да ну? Так это его? Как его зовут, еще раз?

– Луи Арагон. Великий поэт. Иногда раздражающий, когда речь заходит о высоких чувствах, но всё же…

– Забавно, я думал, он был пилотом. Получается, не так сложно клепать стихи. Достаточно отпустить мысль в свободный полет…

Несколько минут мы шли молча, направляясь в сторону консерватории. Деревья и дома отчетливо вырисовывались впереди, как это бывает в самом начале лета. Я пытался найти слова, чтобы выразить то, что чувствую. В итоге я вздохнул:

– Короче, в следующем году у меня сердце будет на Брайле.

Я очень гордился своей формулировкой, потому что она точно выражала всё, что было у меня на сердце и что страшило меня в будущем. Мари застыла передо мной и прищурила свои маленькие мертвые глаза, словно молила, чтобы ей вернули зрение на минутку. Вдруг произошло что-то невероятное. Она протянула ко мне руки, и они сомкнулись у меня за спиной, а Мари тихонько, очень нежно уткнулась лицом в мою грудь, немного согнув колени, потому что она была выше. Через несколько минут Мари произнесла:

– Никто и никогда не скажет мне слов прекраснее. Пока ты говоришь так со мной, я уверена, что своей музыкой я заставлю дрожать звезды.

– Думаешь? – глупо спросил я.

– Да.

И мы рассмеялись, потому что всё еще были в том возрасте, когда слезы переходили в смех… Только позже сердце почувствует разницу.

Я был рад, что в это время папа часто предлагал мне ездить в «Канаду» и заниматься доставкой для его клиентов. Наверняка он решил, что я хорошо вел себя в течение года и набрался некоторой ответственности.

Мы погружались в ночь. Больше всего мне запомнились ослепительные огни встречных машин, которые время от времени попадались нам на пути. На улице Шахматной доски я загружал «панар» согласно папиному списку, а затем присоединялся к нему в кабинете. Там мы планировали путь, рисуя сложные лабиринты на карте города. Иногда папа позволял себе высказать кое-какие соображения относительно жизни в целом, а также истории и перемен, которые не всегда приводили к лучшему.

– Хочешь мое мнение, Виктор?

– Да, папа.

– Правда в том, что с тех пор, как «Ситроен» ликвидировал производство «панаров», всё пошло наперекосяк.

– Как грубо со стороны «Ситроена».

– Раньше никто бы не осмелился остановить производство первых французских машин. Теперь же их можно найти только в Южной Америке или на Кубе. Еще во Вьетнаме.

– Очень жаль, папа, но такова жизнь…

– Жизнь плохо продумана, если хочешь знать.

Так мы проводили летние ночи, отец и сын. Мы ездили к папиным клиентам – их было очень много. Столько разных лиц и адресов, что под конец они все спутались у меня в голове. Однако больше всего мне запомнился пожилой мужчина, который заказывал у отца всё связанное с Жозефом Кайо[75]. Он угощал нас чаем и всегда говорил мне под конец, глядя прямо в глаза:

– Не забывай: у тебя самый лучший отец. Если бы только захотел, он мог бы работать… в Америке, вот как. Самый лучший, запомни это.

– Да, самый лучший, я запомню… попытаюсь… самый лучший.

Однажды я спросил отца:

– Почему клиент с улицы Корсель постоянно говорит мне, что ты самый лучший? Почему ты самый лучший?

– Я не знаю.

– А что там с Америкой?

– Не знаю.

– Странно всё это, ты так не считаешь?

– По-моему, он принимает меня за кого-то другого. У коллекционеров часто всё путается. И то, что я лучший, еще ничего не значит. Поль и Жан Панары тоже были лучшими, но это не помешало «Ситроену» оказать им медвежью услугу.

– А я думаю, что он прав и ты действительно самый лучший, папа. Правда-правда.

Он вел машину, глядя прямо перед собой, словно ничего не слышал. Я выждал несколько секунд, посматривая на него краем глаза, и продолжил:

– Я не знаю, в чём ты самый лучший и что это значит, но я в этом уверен.