Читаем Сердце на Брайле полностью

Мне всегда нравилось выдерживать несколько секунд, прежде чем ответить, чтобы посмотреть на ее реакцию. Обычно она не раздражалась, потому что была очень уверена в себе, несмотря на слепоту.

– Виктор, я прекрасно знаю, что это ты. Меня не напугаешь, я всегда тебя узна́ю. Я ждала тебя у церкви… Почему ты здесь?

Мари достала из сумки помаду и вытянула губы в форме сжатого кругляшка. Они походили на бледную конфетку.

– Послушай, – сказал я, – это срочно. Приглашение точно было ловушкой. Мой уважаемый египтянин говорит, что нас вызывают. А он знает обо всём, что происходит в школе. Его отец – консьерж. Платят ему мало, зато он владеет всей информацией. Как диспетчерская вышка.

Я выдержал паузу, чтобы понаблюдать за ее реакцией. Мне показалось, Мари вздохнула с облегчением.

– Так… Вот как я поступлю… Пойду домой и расскажу родителям. Достаточно одного звонка – и я уже в специальной школе… Может, всё уладится и мне даже не придется возвращаться в коллеж. Нам не повезло, вот и всё! У всех сдают силы под конец концерта – величайшая ловушка для музыкантов! Самая очевидная, но и самая опасная!

Ее голос дрожал, она кусала губы, были видны даже крошечные следы зубов.

– Для начала дай мне свою помаду. Вот… отлично… так лучше… очень красиво… Даже для неудачи надо принарядиться! Знаешь, мой отец смотрит много исторических передач… а я смотрю вместе с ним, потому что мы всегда всё делаем вместе, но это долго объяснять. Однажды я видел документальный фильм о евреях, которых нацисты отправляли в специальные лагеря и убивали там. И это тебе не выдумки какие-то, так правда было! Поначалу я не верил, что из их жира делали мыло, а волосами набивали подушки, но папа рассказал мне, что это правда!

– Я знаю.

– Так ты знаешь?

– Ну конечно. Только зачем ты сейчас об этом говоришь? Иногда ты ведешь себя очень странно.

– Короче, слушай, в этом есть смысл. Некоторые евреи сразу понимали, что их хотят увезти и убить, поэтому разбежались по всему свету!

– И что?

Мари по-прежнему не понимала.

– Ты специально, что ли? – закричал я.

Я потряс ее за плечи. Она была легкой, как куколка.

– Надо спасаться, Мари, надо дожить до конкурса! Три дня и две ночи – это немного. Иначе тебя упекут в этот специализированный лагерь, а я никогда себе этого не прощу из-за сострадания и изгнания между мной и тобой. Я хорошо усвоил из исторических передач: бегство тоже оружие. Я не хочу в клетку! И не хочу, чтобы ты там оказалась! Потому что раньше я был хуже чем никем, а теперь я стал немного лучше благодаря тебе. Я не говорю про все эти школьные штуки, потому что это не самое главное, да я и прекрасно осознаю, что никогда не буду умнее тебя или Хайсама. Я говорю о всяком духовном. Я стал немного лучше в этой области, выше, если хочешь, словно мою душу подтянули вверх. С тех пор как я тебя знаю… Если мы не дойдем до конца, я рухну ниже, чем до тебя, и останусь в этой серой пыли до конца жизни. И не будет никакой надежды.

Вместо ответа Мари чихнула, и я протянул ей платок. Нос у нее был красный, что меня тревожило.

– Спасаться? Но где? Ты что-то придумал?

– Да, я знаю, куда идти. Твои родители дома?

– Нет, они уехали и вернутся поздно вечером.

– Тогда иди домой и собери теплые вещи. Я приду за тобой через два часа. Мне надо позаботиться кое о ком, кому я нужен.

– Ты теперь занимаешься гуманитарными миссиями?

– Да, типа работа у меня такая.

– А виолончель?

– Что виолончель?

– Виолончель брать?

– Конечно брать!

Она засомневалась:

– Скажи…

Казалось, ей стало очень неловко.

– Что?

– А пижаму брать?

– И пижаму. Конечно, бери пижаму.

Музыканты совершенно оторваны от реальной жизни.

Он удивленно посмотрел на меня, немного поколебался, будто ожидая ловушки, но всё-таки не устоял перед зернышками, которые я разбросал на земле. Его маленький желтый клювик блестел в утреннем солнце и стучал по брусчатке. Лапки несли его всё дальше и дальше по двору, и мне показалось, что он да- же обернулся, чтобы посмотреть на меня в последний раз. Я понял, что мы прощаемся. Дрозд расправил крылья, и, несмотря на расставание, я всё-таки за него порадовался.

Больше всего меня волновала реакция папы, когда тот вернется. Я оставил ему записку, над которой долго размышлял: мне необходимо было кое-что обдумать самостоятельно. Про будущее и вообще. Он сам любил подумать, поэтому наверняка поймет. Я решил, что так ему будет спокойнее. Я постарался объяснить ему, что не могу сказать, куда направляюсь, но это безопасное место и через несколько дней я снова буду ездить с ним в «Канаду» и бриться. Слово «бриться» я подчеркнул. Еще я попросил прощения за то, что взял с собой несколько банок консервов. По-моему, получилось хорошо и уверенно, но меня всё равно беспокоили сомнения – неуверенность в истинности, беспокойство совести из-за несоответствия ожиданиям, волнения морального характера. Я подумал, что у Мари тоже волнения морального характера.