Читаем Сердце на Брайле полностью

Затем мы разошлись, потому что ей надо было зайти за виолончелью и спешить на урок в консерваторию. Я проходил мимо церкви, и мне снова захотелось войти внутрь. Конечно, здесь я чувствовал себя не совсем в своей тарелке, но иногда, в минуты отчаяния, приходится искать поддержку в самых неожиданных местах. Я заплатил пару монет и зажег свечку. Робкое пламя подрагивало, спиральки дыма поднимались куда-то вверх.

Домой я приполз на полусогнутых. Папа сказал, что у меня поднялась температура, добрых 38 градусов, как ему кажется. Выглядел я так, будто похоронил отца и «панар» в один день.

– Кажется, ты так и не добрался до своего счастья, старик, – заметил папа.

Я даже не осмелился взглянуть на свое отражение в зеркале. Очень хотелось выложить ему всё с самого начала, но я передумал. А вдруг он решит, что правильнее всего будет пойти и рассказать это родителям Мари? Тогда всему конец – первоклассные похороны!

За ужином я почти не притронулся к еде, и папа решил отвлечь меня, показав книгу по истории «панара». Там было полно фотографий машин в снегу, на берегу моря, в городе. Я рассеянно слушал, как он рассказывал о революционной системе «релмакс» – максимальный релакс, – которую можно найти в некоторых PL-17. Мне было не очень интересно, но я подумал, что здорово, когда у тебя есть такая страсть. По-моему, увлечение «панарами», шахматами, музыкой или коллекционированием – это что-то вроде самозащиты, чтобы оставаться в стороне и не интересоваться другими людьми. Так можно избежать сострадания, а это чувство не из приятных.

Я хмурился весь вечер. Даже попытался составить список, как нас учили в школе.

Всё просто и без соплей. Ничего не попишешь, в списках нет места веселью. Если Ван Гог так поступил, то явно не из добрых намерений. Я мог сколько угодно применять защиту Нимцовича, практиковаться в понимании угроз, чтобы возвыситься над ними, и развивать предусмотрительность, качество как таковое в жизни очень важное. Спасибо, господин Нимцович.

Вот о чём я размышлял, когда следующим утром заявился к Хайсаму. В голове всё смешалось в такую кашу, что я бы не сильно удивился, если бы в какой-то момент она полезла из носа. Хайсам медленно расставлял на доске фигуры. Не дав ему даже заговорить, я выпалил:

– Расскажи-ка мне о Нимцовиче, ну, об этом типе, который всех побеждает, защищаясь…

Египтянин поднял свою огромную голову и улыбнулся. В его взгляде я прочел понимание. Он даже немного меня раздражал.

– Так вот, великим открытием Нимцовича, которого, кстати, звали Аарон, стал перехват инициативы. Понимаешь?

– Без обид, но не очень.

– Это значит, что он блокировал намерения противника прежде, чем сам переходил к атаке. Его девизом было «Сдержать, блокировать и уничтожить».

– Отличная программа. А что с ним случилось?

– Глупая смерть от пневмонии в возрасте сорока восьми лет, в 1935 году.

Повисла тишина. Я сделал философское умозаключение, что с некоторыми противниками бесполезны любые стратегии, и даже великие умники здесь бессильны.

Мне показалось, что египтянин забыл о моем присутствии в каморке, но я ошибся, потому что через несколько минут он тихо сказал:

– Тебя вызывают.

Я даже не удивился. Я больше не испытывал никаких эмоций. Как выжатая тряпка.

– Даже не сомневался. В этот раз точно мат.

– Не думаю. Партия перешла в эндшпиль. Думай об этом как о препятствии. Нимцович поможет тебе только в компании Решевского. Вспомни, что Решевский играл самые лучшие финалы.

– Это который «маэстро лазеек»?

– Да, «маэстро лазеек».

Я чувствовал, что мой уважаемый египтянин пытается что-то объяснить мне на своем загадочном языке. Понимание опасности плюс лазейка… Вдруг меня осенило, и я вскочил с места. Коллеж по-прежнему казался пустынным, только уборщицы передвигали свои тележки с тряпками, похожими на дохлых медуз. В этот час оказалось довольно легко покинуть коллеж незамеченным. Я пошел обратно по дороге к деревне и заметил Мари, приближавшуюся ко мне аккуратным, механическим шагом. Было очень забавно наблюдать, как остальные ученики направлялись к коллежу, а я плыл против течения к Мари. Еще издалека я заметил, что она уже сдалась и обращает меньше внимания на собственные движения. Я должен был бы раньше сообразить, что она всё больше и больше походила на слепую, но, поскольку мы проводили много времени вместе, я видел ее совсем по-другому. Уже подбегая к ней, я придумал целую психологическую теорию. За несколько прошедших с рождественских каникул месяцев Мари забыла свои жесты, поведение, характерные для нее в то время, когда она еще была зрячей. И теперь ей уже совсем не удавалось подражать себе, поэтому, сама того не сознавая, она на себя прежнюю и не походила. Мари резко подняла голову, не осмеливаясь заговорить, так как не была уверена, кто стоит перед ней. Впрочем, она никогда не ошибалась и узнавала меня с первой попытки, наверное, из-за интуиции, которая особенно свойственна женщинам – так говорят.

– Это ты, Виктор?