Читаем Семейщина полностью

— Наша взяла, почему не выпить, — говорил Митроха. — Ответу мне за выпитое не держать.

У Митрохи двойная радость: красных вышибли да одежонки эвон сколько к себе приволок он. И Андрону и Мишке весело, — всем досталось, все поживились от беглых артельщиков.

Уставщик Самоха не разделял этой радости: Спирька и Листрат вернулись со степи злые, артельщиков нигде не нашли, с Хонхолоем никакого сообщения, мобилизованные потихоньку разбегаются, народ, видимо, плюнул на его, Самохину, затею… Водку хлобыстать да чужую лопатину делить — это не штука! Надо что-то сделать, что-то придумать, разорвать какой-то заколдованный круг. Но что именно должен он делать, Самоха не знал.

С утра он тайно от других выпил: увидят — осудят; выпил, чтоб залить тоску свою… После этого он долго сидел в мрачной неподвижности и наконец приказал Астахе:

— Ломай все запоры… столы, шкаф. Все бумаги, все списки советские пожгем… Все наши видувальные налоги…

Через полчаса в запущенном дворе сельсовета пылал костер. Вороха бумаги скрючивались в том костре черными трубками, разламывались, рассыпались, и вокруг, чернея, выгорала трава.

Это была все же деятельность, хоть какая-то деятельность, не бессмысленные поиски выхода из тупика… Почуяв, как хмель ударил ему в голову, Самоха засуетился, закричал на подручных, — теперь-то уж, казалось ему, он выпрыгнет из антихристова заколдованного круга.

Вскоре во все концы деревни разлетелись конники — тормошить народ, стращать непокорных, зазывать на всеобщий сход.

Спирька явился к вернувшейся два дня назад из города учительнице Марье Антоновне.

— Генерал Самоха требует… чтоб немедленно! — крикнул он с лошади в окно.

Учительница отказалась прийти.

— Жить тебе до вечера… так и знай! — заорал пьяный Спирька и пришпорил коня.

Самоха послал на Тугнуй с десяток вершников:

— Пригоните артельных коней.

Но и это не удалось: кони ушли далеко в степь, и вершники угорелые носились по Тугную за невесть чьими лончаками, — пугливые жеребята бросались из стороны в сторону.

— Эх, даже коней колхозных сыскать не могут, не токмо самих артельщиков, — посмеивались на деревне.

Нет, все это было не то!.. Самоха понимал: нет у него ни авторитета, ни власти. Учительница, баба беззащитная, и та приказу воспротивилась, наверное смеется над всеми ими…

Самоха заглянул в кутузку, там сидели шестеро парней.

— Самуил Иваныч, — смело сказал Изотка, — за что нас держат? Ни жрать, ни пить! Да и клопы чисто съели.

Увидав тещина приемыша, Самоха смутился.

— Бить их, сволочей, комсомолов, надо, а… не только что клопы! — брякнул дежурный.

— Отпусти ты нас, Самуил Иваныч, а то матка не знай что подумает… Мы же безоружные все, дома будем сидеть.

Самоха засопел.

— Разве что дома, — выговорил он строго. — Ну, идите… да чтоб!.. Выпусти их…

Нет, не годится он в генералы, в вожаки, — слабина его в лапах держит, слабина, трусость…

— Ну! — грозно кинул он разинувшему рот дежурному.

Недовольно ворча, тот загремел засовом.

Изотка вышел из совета и спокойно пошагал домой. Другие-то ребята бросились со всех ног, а он — будто бы и не спешил, поглядывал на окна с торжествующей, победной улыбкой. Ему нисколько не было страшно, он не мог удержать улыбки, и во всей его походке чувствовалось, словно бы вдохнул в него кто-то новую неведомую силу.

Ахимья Иановна стояла за воротами и еще издали заметила медленно идущего сияющего Изота.

Пожелтевшая от бессонной тревожной ночи, она выглядела измученной. Когда он подошел к ней, она улыбнулась ему доброй своей улыбкой:

— Я уж Грипку сбиралась посылать… Идем в избу… поешь. Соседки выпялились в окна:

— Им-то всё, — как с гуся вода.

— Знамо, которые и нашим и вашим…

Изотка с жадностью набросился на щи, на яишню, — все это ранее припасла для него заботливая мать.

— Чо слыхать? — спросила она.

— Всё то же… Толкутся, голову потеряли. Уставщика, видать, поджимает… Народу-то они говорят, что и город и Завод восстали, и Красная Армия за них, мол, вся, только еще один полк будто не сдался… — Он улыбнулся синими своими глазами. — Один полк! Сорока им на хвосте принесла. Откуда знать все это?.. Другим-то говорят, а сами не верят… Я и то заметил… Слышал я: Листратка кричал мужикам, будто эти новости учительница привезла. Вкруг Самохи какие-то ламы крутятся… У них то же самое: артельщиков стреляли, старика Цыдыпа с племяшом не то убили, не то изувечили…

Дверь стремительно распахнулась, и через порог в избу бомбой влетела Фиска. Зеленоватые глаза ее сияли.

— Вернулась! Нашла их? — спросила Ахимья Ивановна.

— Задами я, чтоб никто не видал… Живы, все живы! — выдохнула Фиска. — Изотку-то отпустили?… Живы, мамка! А до чего оголодали. Весь мой харч, по кусочкам пошел… Сегодня ждут…

— Радости-то, радости! — заулыбалась Ахимья. — И ты и Изотка… все дома… И там… К Лампее надо бы, утешить ее. Поди убивается.

— Отдышусь и слетаю…

— Радости-то, радости! — приговаривала Ахимья Ивановна, и непрошеные слезы текли у нее по впалым щекам.

12

Артельщики всю ночь скрывались в лесочке.