Читаем Семейщина полностью

— Я когда-то работал в Никольском учителем, — сказал он. — Какой там был председатель! Старик, полуграмотный, бывший пастух, но что у него за чутье было, какая хватка!.. Убили, мерзавцы… кулацкое село. Думаю, что при нем не пришлось бы нам так, с винтовками, ехать туда. Романский рад был побеседовать. Он сообщил Андреичу кое-какие данные и о теперешнем мятеже: в Верхнеудинске только что арестована и расстреляна большая подпольная группа, она поставляла своих агентов и в этот район, они обманули мужиков, обещали им поддержку Японии, но повести за собою сколько-нибудь значительные массы им не удалось, их сейчас вылавливают, мятеж, вероятно, ликвидирован…

В Харауз приехали в чаевую пору. У околицы подводу остановила застава — два вооруженных бородача.

— Что за люди?.. Зачем винтовки?

— Свои! — ответил Романский. — У вас-то как, не бунтовали?

— Што мы, дураки какие, что ли… Мы партизанили за советскую власть. Это в Никольском нашлись такие безголовые… Доведется доставить вас в штаб…

Штаб помещался в сельсовете. Пограничник с двумя кубиками просмотрел документы инструкторов и горного инженера, распорядился пропустить их дальше.

— Военное положение, товарищи, ничего не поделаешь! — вежливо улыбнулся он.

Между Хараузом и Никольским им повстречался военный в длиннополой шинели на гнедом статном коне. Поравнявшись с подводой, он придержал коня, окликнул:

— Куда, товарищи?.. А, да это Евгеша Романский, — узнал он.

— Жарко тебе, Рукомоев?

— Самое жаркое позади… все кончено… Езжайте, как раз к митингу поспеете…

Он поскакал дальше. Вдоль дороги уходили вдаль желтые, поросшие местами травою, холмы незаконченной брошенной шоссейки.

14

В логу, у Майдана, остановили коней своих четверо вершников. Они не знали, ехать ли им, — а если ехать, то куда, — здесь ли дожидаться наступления ночи. Только у одного из них за плечами берданка — у Листрата. Спирька же кинул свою винтовку во время бегства, а Самоха и Астаха вовсе безоружные утекали. К чему им теперь оружие?

— Что станем делать, енерал? — ехидно спросил Астаха.

— Я такой же генерал, как ты староста! — огрызнулся Самоха. — Делать, делать! Наделали уж… По-моему, так лучше идти повиниться… Вишь, кричат «ура». — Из деревни и впрямь доносились какие-то крики… — Может, простят?

— Они тя простят! — завопил Листрат. — К стенке — вот тебе прощенье!

Спирька тоже не хотел возвращаться.

— Лучше каторга!.. — Он начал материться. — Куда теперь?.. Завлекли!.. Все ты! — ткнул он в бок Астаху.

— Политики, мать вашу в душу!..

Самоха прислушался к бурным крикам из деревни.

— Все равно ведь отыщут, найдут, — пробормотал он, никуда не уйдешь… Никто не пошел с нами. Одни!.. Э-эх!..

Кони переступали с ноги на ногу, — отчего замешкались их седоки?

15

Вечерний сумрак ложился на распаленное дневным зноем небо, на затугнуйские сопки, на оживленную деревню. Никольцы со всех улиц валили к клубу…

Митинг уже начался. В центре толпы, заполнившей всю площадь у клуба, стояла горсточка красноармейцев. Ближе других к бойцам знакомые лица: Василий Домнич, Егор Терентьевич, Корней, Олемпий, Карпуха Зуй, Епиха с Лампеей, Изотка с Никишкой и Фиской, Ахимья Ивановна с Анохой Кондратьичем, — не выдержал на этот раз старик, пришел послушать.

На клубную скамейку встал молоденький, с чистым девичьим лицом, остроносый пограничник.

— Товарищи! — далеко разнесся его звонкий голос. — Красная Армия с мирным населением не воюет… У вас сейчас горячая пора… Работайте, никто вас не тронет… Насильно мобилизованные не будут наказаны, только оружие всем необходимо сдать… Кучка бандитов, кулаков, обманула вас, пообещав вам помощь нашего врага — Японии, а также помощь Красной Армии. — Он усмехнулся углами губ. — Только по несознательности вы могли поверить в поддержку Красной Армией кулацкого бунта. Самая мысль об измене родной советской власти со стороны частей Красной Армии является безумной и, я бы сказал, смешной. Этому мог поверить лишь совсем темный неразвитой человек…

Кто-то уже протискивался с берданкой к оратору… Уже трое положили ружья на землю возле скамейки, и командир отряда отметил что-то у себя в записной книжке. Потом приходили и уходили еще и еще. Сдав винтовки, они скрывались в толпе.

— Видите, мы никого не задерживаем, — продолжал остроносый. — Главари, конечно, будут разысканы и понесут должное наказание, как и сбежавшие ссыльные. Им некуда уйти! Неожиданно донесся грохот отдаленной перестрелки. Толпа насторожилась.

— Вот они что наделали! — сказал остроносый пограничник.

— Не беспокойтесь: это у Хонхолоя постреливают, они, должно быть, вздумали оказать сопротивление… Разве это возможно?

— Куда ж им! — за всех ответила Ахимья Ивановна. — У вас вон пулеметы… А как вы уедете, кто будет артельщиков защищать? Пулемет бы нам один оставили, — со смешком в зеленых глазах добавила она.

— Эх ты, тетка! — отозвался весело пограничник. — Пулемет мы тебе не оставим. Артель и без него сумеете защитить и укрепить.

В такт этим словам Аноха Кондратьич крутил головой, чмыхал: