Читаем Семейщина полностью

Солнце было уже высоко, когда Епиха залез на высокую сосну. Сквозь изумительно прозрачный воздух он устремил взгляд через весь лежащий перед ним, будто отдыхающий, широкий Тугнуй, — далеко-далеко по тракту клубилась цепочкой пыль и с невиданной быстротою что-то неслось к Никольскому. Это не кони, нет… так и режут, так и режут степь, поспевай только глазами.

— Автомобили!

Епиха считал их: раз… два… три. Окутанные пылью машины шли на равном расстоянии друг от друга.

Епиха поспешно спустился на землю:

— Вот и конец… конец генералу Самохе с его восстаньем… Конец нашей голодовке и безделью… Автомобили!

— Вот он, начальник-то, когда сказался… Рукомоев! — просиял Егор Терентьевич.

— Оно, конешно, это самое дело… Я же говорил: не оставят в беде! — засуетился Корней Косорукий.

Артельщики заторопились, побежали к деревне, — им бы коней, им бы крылья сейчас, чтоб мигом покрыть эти несколько верст степи!..

Действительно, это были грузовые автомобили. В чаевую пору показались они на припухлом увале Тугнуя, и урчащий их рокот донесся до деревни.

Изотка с Фиской полезли на крышу сарая. Заслонившись ладонями от солнца, они увидели — зеленые верхи фуражек в коробах машин, лесом стоящие ружья, пулеметы… По улице от совета промчался вершник.

— Дорогу, дорогу нашим!.. Автомобиль бежит! Ой, наша разведка обнаружила!.. Винтовки отымут… Автомобиль бежит… — кричал, он в паническом страхе.

Это был тот самый бурят, в которого ночью стрелял Хвиёха.

Улусная конница дождем брызнула во все ворота — в степь, в степь! Вслед за бурятами ринулись конные и пешие сподвижники уставщика Самохи — десятка два мужиков и парней.

Грузовики объехали деревню, разомкнулись, охватывая Никольское широким полукругом. Пограничники высаживались и рассыпались в цепь.

Изотка видел — мечутся мятежники, кое-кто вскидывает берданки, стреляет в степь наугад, но большинство трусливо разбегается кто куда.

— Вояки! — засмеялся он.

Вот последние бурятские конники вырвались каким-то проулком на Тугнуй, да к Майдану улизнул кто-то из мужиков, остальные же курами мечутся взад-вперед, не знают, что делать…

Затакал вдруг за деревней бойкий пулемет.

Бабы и ребятишки, заполнившие было улицы, кинулись по домам. Многие забились в подполья.

Аноха Кондратьич вышел во двор. «Не впервой нам… вот так же тогда японец стрекотал с бугра», — подумал он.

— Батя! — крикнула с крыши Фиска, — хоронись, убьют.

— Не убьют! — мотнул головою Аноха Кондратьич. — Японцы не убили, а эти подавно. Неужо ж может быть, чтоб своя рабочая и крестьянская власть по деревне стала палить!.. Это они для острастки поверху… А? Для бунтовщиков это — не для нас. Так-то, паря Изот… А вы-то слазьте с крыши, слазьте! — Ему захотелось вдруг проявить родительскую власть. — Непорядок это! Увидят, еще подумают, какие разведчики, да и пальнут. Почешетесь тогда!

Не глядя больше на детей, он спокойно заковылял на задний двор. Изот и Фиска и не подумали выполнять отцовский приказ.

И верно: пострекотали пулеметы, провизжали где-то стороною пули — и все стихло. Все створки окон раскрылись, вся улица в любопытных свисающих через подоконники головах.

И по затихшему Краснояру, вверх и вниз, не спеша проехал на важно вышагивающем статном жеребце браво сидящий в седле красноармеец. Он сторожко посматривал по сторонам.

С тонкой-тонкой усмешкой в зеленых глазах глянула Ахимья Ивановна на высунувшихся соседок, вчерашних крикуний. Она видела, как до чудного мало людей побежало за вершниками, — остался на своих местах народ, и притихли, прикусили языки бабы. Лишь одна Христинья, жена Листрата, послышалось, прошипела вслед красноармейцу:

— Отчаянный-то! Пошто это наши с огорода его не покнут, чтоб с копылков брыкнулся!

— Сила!.. Этот не побежит. В такого ни одна сволочь стрелять не посмеет! — сказал с восхищением Изотка.

«Когда только конные успели прибыть?» — удивился он. Красноармеец погрозил ему пальцем:

— А ну-ка, паренек, слезай, да и сестрицу с собой прихвати… не полагается.

Изотка толкнул Фиску в бок, — этого нельзя было ослушаться. Он кинул последний взгляд сверху: на тракту, у клуба, привязывали красноармейцы своих лошадей. А там, на хонхолойской покати, лезли на хребет две машины, — два автомобиля уходили гонять бунтовщиков в Хонхолое.

— Вот и всё, — проговорил Изотка и стал спускаться.

13

Очкастый и долговязый, на вид лет тридцати, человек сошел с курьерского поезда на станции Петровский завод. Подхватив свой чемоданчик, он уверенно зашагал вдоль линии в поселок: сразу видать, бывалый в этих местах, новички-то вокруг пруда три километра по дороге колесят.