Читаем Санаторий полностью

Он достает из кармана платок, смахивает пот со лба. Ох, нелегко дается ему этот разговор!

— До Веды год пути. Лечение займет года два-три. Потом столько же ребенок должен находиться под наблюдением. И год обратно. Итого восемь лет.

— Восемь — не двадцать! — перебиваю я.

— Дайте мне договорить! — жалобно просит он. — Восемь лет ребенок будет находиться среди нас. Он будет разговаривать с нами, играть с другими детьми, спрашивать — а что это? А как это? Зачем? Проще говоря, он будет жить совсем в другом мире. И если по прошествии восьми лет он попадет на Землю, то он просто не поймет, что с ним случилось! Ему исполнится одиннадцать лет, из которых он большую часть прожил среди нас. Он будет Веду считать своим домом, поймите вы это! Мы изуродуем его душу, если вернем его в это время. Нет! Он должен сформироваться как личность, просто стать взрослым, и обязательно хорошим специалистом. Вот тогда он будет мечтать о Земле, как о своем далеком доме, и будет всей душой стремиться сюда.

Некоторое время мы молчим.

— Он прав, — тихо говорит Лика. Берет Алешку, усаживает себе на колени, целует… — Собирайся, маленький. Нужно идти с этим дядей.

Зур встает, берет своими ручищами Лику за плечи. Глядя прямо ей в глаза, говорит:

— Все будет хорошо. Верьте мне. Все будет очень хорошо. Через двадцать лет вы увидите Алешу. Я вам обещаю — это будет настоящий сын Земли.

— Лика, — шепнул я, — Лика…

Дальнейшее помню плохо. Увиденное как-то пришибло меня. Лика с Зуром ходили по квартире, собирали Алешку, а я сидел как пень на одном месте и смотрел на сына. Маленькие ручонки, быстрые ножки, озорные глазки… Господи, неужели я вижу это в последний раз?

Но вот и пора. Зур берет Алешку за руку, они присаживаются на секунду, встают…

— Подождите! — вскидывается Лика. — Подождите!

Она лезет в шкаф, лихорадочно роется на полках и достает фотографию. Я узнал ее. Обычное любительское фото, девять на двенадцать… На нем я, Алешка и Лика. Нас фотографировал мой брат в прошлом году. Мы стоим на холме, взявшись за руки, летний день, мы улыбаемся счастливо — молодая семья с маленьким сыном. Позади нас в котловине, чуть подернутый дымкой, раскинулся родной город. Голубое небо, солнце, зелень… Я помню эту фотографию.

Лика протягивает ее Зуру.

— Вот, — говорит она. — Возьмите. Пусть хранит.

Зур понимающе кивает и прячет фотографию.

Я медленно спускаюсь по лестнице. Что-то правая сегодня бастует — совсем работать не хочет. Сорок семь — не возраст, а поди ж ты… Папочка осторожно опускается на ступеньки рядом с больной ногой. Болит, проклятая. Десять лет уже мучает. Со дня злополучной поездки, когда сычевский “Жигуленок” стал грудой металлолома. У меня — нога, у Лики — голова….. Ничто не проходит даром. Вот и для Лики та авария тоже не прошла… Четыре года, как я один. Сын… Где он? Лика… Ах, Лика-Ликушка! Не повезло тебе со мной! Так и умерла… Все Алешку звала перед смертью. Не дозвалась. Я принимаюсь за следующий пролет. Стучит по ступенькам палка, каждый шаг дается с трудом. Ничего. Сегодня день Ликиной смерти. Лика-Ликушка! Этот день твой. Каждый год я прихожу на кладбище, высаживаю на могилку цветы, поправляю оградку…

Я прохожу по лестничной клетке и начинаю одолевать новый пролет. Снизу кто-то поднимается навстречу. Двое. Экие… Прямо кладовые здоровья.

Мужчины поворачивают на мой пролет и останавливаются. Смотрят на меня. Что, что такое? Кто это? Что им нужно от меня?

Я вглядываюсь в их лица. Молодой и пожилой. Молодой — что-то знакомое…

— Здравствуйте, — говорит пожилой.

Прямой открытый взгляд. Суровое лицо. Почему так тихо? Мучительно тихо, словно уши забиты ватными тампонами. Сердце загнанным зверьком колотится о грудную клетку. Круги расходятся перед глазами, но я смотрю, смотрю ему в лицо, потому что боюсь перевести взгляд на его спутника.

— Я — Зур Аар, вы помните меня?

Боже! Взбесившаяся лестница встает на дыбы, и я валюсь куда-то, в звенящую пустоту.

…Открываю глаза. Знакомые обои, моя квартира. Возле меня хлопочет Зур Аар и этот второй. Ворот у меня расстегнут, пахнет валерианой и нашатырем.

— Что ж вы? — говорит Зур, но я отодвигаю его рукой в сторону и смотрю на его спутника. Высокий красивый молодой человек. Сколько ему? Двадцать два? Нет, двадцать три.

— Подойди, — говорит ему Зур.

Он подходит, садится на диван. Несмотря на шум в ушах, я поднимаюсь ему навстречу, но он останавливает меня.

— Лежи, — говорит он и тихо добавляет, — отец.

— Алеша!!! — кричу я, голос мой срывается, глухие рыдания сотрясают меня.

Постепенно я успокаиваюсь.

— Извини, сынок. Нервы, знаешь. Совсем ни к черту стали. Скажи, — задаю через минуту главный вопрос. — Ты… надолго?

Спрашиваю, а у самого сердце заходится — вдруг он сейчас скажет: “Нет, папа, я проездом, летели тут мимо, дай, думаю, заскочу…”

— Думаю, что надолго, — отвечает Алеша и смотрит на Зура. Тот кивает головой, встает.

— Ну, мне пора! — говорит он.

Я пытаюсь вскочить с дивана.

— Что ж это я? Хозяин называется…

Зур останавливает меня.

— Лежите. У меня совсем нет времени. Прощайте, — это он мне. — До свидания, — Алексею.

Он исчез.