Читаем Санаторий полностью

— Двадцать лет. Но это не совсем университет. Видите ли, у нас нет школы, университета… У нас все это несколько другое.

— А что у вас есть?

К нашему удивлению, суровое лицо Зур Аара вдруг осветилось какой-то мягкой улыбкой. Он стал сразу как-то добрее.

— Веда, — нараспев произнес он.

— Что? — не понял я.

— Есть на свете такая планета, — тихо заговорил он. — Самая добрая из всех существующих. Самая счастливая. Планета детей. Достигнув трех лет, на нее попадают дети со всех концов Ассоциации. На двадцать лет она становится их домом. За двадцать лет дети проходят десять ступеней развития, становясь к концу срока специалистами и… людьми. Веда воспитывает в них братство и дружбу, настоящий коллективизм — ведь они все такие разные… А растут все вместе. Самые маленькие — в тропической зоне. Это — первая ступень. С каждой последующей они отодвигаются все дальше к северу…

— Погодите! — вновь перебил я его. — Это что же… вся планета — детский сад?

— Это — Веда, — ответил Зур. — Ассоциация гордится ею. Молодежь, прошедшая Веду, становится единой общностью, независимо от цвета и формы отдельных ее представителей.

— Ну а мы? — спросила Лика.

— А теперь и вы, — просто ответил Зур.

Некоторое время мы молчим. В комнате слышится только Алешкина возня, стук игрушек и его сосредоточенное бормотание. Я устало потер ладонями виски.

— Где гарантия, что все это — не красивая сказочка? — спросил я Зура. — Я же не могу это проверить. Вот отдам я вам сына… предположим. А вы… мало ли. Может, вам его кровь нужна?

Зур с ужасом глянул на меня.

— Вы с ума сошли! — выдохнул он. — Это вы, вы больной! Подумать такое…

— Ладно! — остановил я его. — Это для примера. Извиняюсь.

Зур повел плечами.

— Но, с другой стороны, — продолжал я, — почему я должен вам верить? Я ведь совсем не знаю вас.

Мой могучий гость вздохнул.

— Вся беда в том, — тоскливо сказал он, — что я не в состоянии в двух словах объяснить… а вы не в состоянии понять, как это необходимо!

— Нам? — спросил я.

— И нам, и вам. В первую очередь, конечно, вам…

Он продолжал еще что-то говорить, но я уже его не слушал. Подойдя к окну, я смотрел сквозь стекло на миллионный город, едущий, идущий, живущий в двух шагах от меня, отделенный тонким оконным стеклом. Выходной, парочки встречаются, афиша висит — новый французский фильм. На остановке толчея, никак не могут троллейбус пустить. Сычевы на дачу собираются…

Я повернулся к Зуру.

— Все-таки не верится! — сказал я. — Обычная квартира, обычный день… и вы.

— Опять через стену пройти? — спросил он. — Или еще что сделать?

— Не надо, — махнул я рукой.

— У нас очень мало времени, — сказал он. — Решайтесь.

— Не могу, — покачал я головой, — я никак не…

Вдруг я заметил, что Лика медленно поднимается с дивана, и замер на полуслове — такое у нее было лицо. Такой я ее не видел никогда прежде, потому завороженно смотрел, как она встала, сделала шаг в направлении гостя и остановилась перед ним.

Тут я замечаю, что в ручищах этого мамонта появляется маленькая книжечка. Лика с ужасом смотрит на нее.

— Это история болезни, — говорит Зур.

— Нет! — вскрикивает Лика. — Не-ет!!! — Голос ее срывается на рыдания. — Не надо.

— Эй, в чем дело?! — ору я. — Опять вы взялись за свои фокусы?!

В этот момент Лика выхватывает из его лапищи книжечку и исступленно рвет ее на кусочки.

— Нет! — приговаривает она. — Нет, нет!

Зур укоризненно смотрит на нее.

— Зачем вы так? — говорит он, и в его руках, как будто из ничего, вновь появляется та же книжица.

— Это история болезни, — повторяет он и протягивает мне книжицу.

Лика плачет, закрыв лицо руками. Плечи ее вздрагивают.

— Прости! Я не хотела, чтобы ты… тебя… — точно в бреду бормочет она. — Это я виновата, я, я одна! Господи…

Я опускаю взгляд на книжицу. “А. Долговеров. 3 года”. Переворачиваю страницу. В глаза бросаются несколько слов, написанные красной ручкой наискось листа и левом верхнем углу: “Гемофилия… врач…”

Я поднимаю глаза на Зура. Он отводит взгляд, пожимает плечами:

— Да. Гемофилия. Болезнь королей!

— Слабое утешение.

— Болезнь передается по наследству по женской линии, — продолжает он. — Это не порок. Это несчастье.

Я его не слушаю. “Я должен, должен был догадаться! Несколько раз у Алешки были сильные кровотечения… Поэтому и в ясли он не ходит, сидит дома с Ликой…”

Дети, страдающие гемофилией, редко доживают до пятнадцатилетнего возраста. — У него такое лицо, как будто он извиняется передо мной за Алешкину болезнь.

— Что можно сделать? — спрашиваю я и ловлю себя на том, что сам не знаю, кому я адресую этот вопрос — то ли жене, то ли этому… Зуру.

— Ничего, — отвечает Лика. — Медики ничего не могут сделать.

— Ваши медики! — на слове “ваши” Зур делает ударение.

Лика встает, подходит к нему.

— А ваши?

— Для этого он должен отправиться со мной, — быстро отвечает Зур.

— На двадцать лет? — спрашиваю я.

— Да!

— Добренькие! — зло говорю я. — А почему бы не сделать добро просто так, бесплатно? Просто спасти его, без этих ваших университетов?

— Выслушаете вы меня до конца или нет?! — взрывается Зур.

— Помолчи! — Это Лика мне. — Пусть говорит.