Читаем Русский дневник полностью

Наконец мы пролетели над Ленинградом. Окраины были разрушены, но центральная часть города, казалось, пострадала не очень сильно. Самолет легко приземлился на поросшее травой летное поле и присоединился к строю других машин. У аэропорта не было никаких строений, за исключением зданий технического обслуживания. К нашему самолету подошли два молодых солдата с большими винтовками со сверкающими штыками и встали рядом с машиной. На борт поднялся таможенник – улыбчивый, вежливый маленький человечек, постоянно показывающий в улыбке блестящие стальные зубы. По-английски он знал только одно слово – «йес». Мы по-русски тоже знали одно слово – «да». Поэтому, когда он говорил «йес», мы отвечали ему «да», и разговор, таким образом, возвращался к начальной точке. У нас проверили паспорта и деньги, а затем наступил черед багажа. Его не выносили наружу, а просматривали в проходе самолета. Таможенник был очень вежливым, добрым и чрезвычайно дотошным. Мы открывали каждую сумку, и он тщательно проверял их содержимое. По мере продолжения досмотра, становилось ясно, что он не искал ничего конкретного: ему просто было интересно. Он перевернул все наше сияющее никелем оборудование и с любовью потрогал каждую деталь. Он вытащил каждый рулон пленки, но ничего с ними не сделал и ни о чем не спрашивал. Казалось, что он просто наслаждается иностранными вещами. А еще казалось, что у него был практически неограниченный запас времени. В конце концов он поблагодарил нас – по крайней мере, мы думаем, что он сделал именно это.

Теперь возникла новая проблема: надо было проштемпелевать наши бумаги. Человек вынул из кармана кителя небольшой газетный сверток и извлек из него резиновую печать. Это оказалось все, что при нем было – во всяком случае, штемпельной подушечки у него не нашлось. Более того, по-видимому, у него никогда и не было штемпельной подушечки, потому что была тщательно проработана совершенно иная техника. Из другого кармана он достал химический карандаш, полизал печать, поводил по резине карандашом и попробовал оставить оттиск на наших бумагах. Ничего не получилось. Он попробовал снова – и опять ничего не произошло. Резиновая печать не оставляла и намека на оттиск. Чтобы помочь ему, мы достали наши протекающие авторучки, вымазали пальцы в чернилах, потерли ими резиновую печать и наконец получили прекрасный отпечаток. После этого человек снова завернул свою печать в газету, спрятал ее в карман, тепло пожал нам руки и покинул самолет. Мы перепаковали наш багаж и свалили его на сиденья.

К открытому люку самолета подкатил грузовик со ста пятьюдесятью новыми микроскопами – прямо в коробках. На борт поднялась девушка-грузчик. Это была самая сильная девушка, которую я когда-либо видел, – худая, жилистая, с лицом балтийского типа. Она переносила тяжелые коробки вперед, в кабину пилотов, а когда та заполнилась, стала укладывать микроскопы в проходе. На ней были парусиновые тапочки, синий комбинезон и косынка. Ее руки были мускулистыми, а зубы, как и у таможенника, – из нержавеющей стали. Они сверкали, из-за чего рот выглядел, как деталь машины.

Мы ожидали неприятностей; в конце концов, любая таможня – это неприятность, своего рода нарушение неприкосновенности частной жизни. Мы уже почти поверили в правоту советчиков, которые никогда не были здесь, и были готовы к каким-то оскорблениям или жестокому обращению. Но ничего подобного не произошло.

В конце концов, заполненный багажом самолет вновь поднялся в воздух и полетел к Москве вдоль бесконечной плоской поверхности земли с ее лесами, мозаикой сельхозугодий, серыми деревеньками и ярко-желтыми скирдами соломы. Самолет летел довольно низко, но тут набежала туча, и мы стали подниматься. По иллюминаторам самолета побежали струи дождя.

Бортпроводницей у нас была крупная блондинка с пышной грудью и материнским взглядом. Нам показалось, что у нее единственная обязанность – лавируя между коробками с микроскопами, проносить в кабину пилотов подносы с бутылками розовой газированной воды. Правда, один раз она отнесла туда буханку черного хлеба.

Мы не завтракали и потому проголодались. Никакой возможности подкрепиться не просматривалось. Если бы мы говорили по-русски, то, наверное, попросили бы стюардессу отрезать нам ломоть черного хлеба. Но мы не могли сделать даже этого.

Около четырех часов дня самолет вынырнул из дождевого облака, и мы увидели по левому борту громадную разросшуюся Москву и пересекающую ее реку. Сам аэропорт был огромен. Некоторые взлетно-посадочные полосы имели твердое покрытие, другие, длинные, были грунтовыми. Здесь рядами стояли сотни машин – от старых американских Дугласов C-47 до новых русских самолетов с трехколесными шасси и светлым алюминиевым покрытием.