Ах, горячность! Бессознательная, стремительная горячность! О подобном способе избавления еще не рожденного ребенка от испытаний людской молвой мистер Бенсон даже не подумал. А ведь в этом заключалось решение проблемы – тот стержень, на котором вращалась судьба. Он повернул движение в неверном направлении, но сделал это не ради себя. Ему самому хватило бы смелости сказать правду, а вот ради еще не вошедшего в жестокий мир беспомощного существа он хотел бы избежать трудностей, забыть все, что только что сказал о дисциплине и покаянии матери, о необходимости научить ребенка твердо и храбро принимать последствия ее слабости. Внезапно особенно ярко всплыл в памяти дикий, полный ненависти взгляд Томаса Уилкинса в тот момент, когда оскорбительное слово в записи о крещении сообщило, что он должен вступить во враждебно настроенный мир.

– Но как же это сделать, Фейт?

– Пока не знаю. Прежде нужно поговорить с самой девушкой, а потом уже решить, что предпринять. Но это, несомненно, лучший план.

– Возможно, – отозвался брат задумчиво.

Твердость и решительность оставили его, и на этом разговор закончился.

Когда мисс Бенсон вернулась в комнату, Руфь слегка отодвинула полог кровати и, не произнеся ни слова, посмотрела так, как будто попросила подойти, когда та остановилась рядом. Потом бедняжка взяла ее руку, поднесла к губам и поцеловала, после чего, словно устав даже от такого легкого движения, сразу уснула.

Мисс Бенсон опустилась в кресло возле окна и занялась рукоделием. Из головы не выходили слова брата. Она ничего не знала наверняка, а лишь ощущала неуверенность и… успокоение.

<p>Глава 12</p><p>Горы Уэльса теряются вдали</p>

Два следующих дня мисс Бенсон пребывала в растерянности, но на третий, за завтраком, заговорила с братом.

– Эту молодую женщину зовут Руфь Хилтон.

– Как тебе удалось это узнать?

– От нее самой, конечно. Ей уже значительно лучше. Сегодня я ночевала в ее комнате и слышала, что она проснулась намного раньше, чем я собралась с духом и начала задавать вопросы. Сейчас уже не помню, что именно сказала, но, кажется, возможность поведать свою историю доставила ей облегчение. Потом она расплакалась и в изнеможении уснула. Думаю, что сейчас еще спит.

– Расскажи все, что узнала.

– О, совсем немногое. Тема, несомненно, крайне болезненная. Девушка – круглая сирота. Даже без брата или сестры. Правда, есть опекун, которого видела лишь однажды. После смерти отца опекун определил ее ученицей в мастерскую модистки. Этот мистер Беллингем познакомился с ней, и они стали встречаться с ним по воскресеньям. Однажды задержались в поездке и не успели вернуться к назначенному часу, а модистка случайно их встретила. Страшно разгневалась, что вполне естественно. Девушка испугалась угроз, а совратитель уговорил тотчас уехать с ним в Лондон. Кажется, это произошло в мае. Вот и все.

– Она сожалеет об ошибке?

– На словах нет, однако голос то и дело срывался от рыданий, хотя она старалась говорить спокойно. Потом завела речь о ребенке, но очень смущенно и неуверенно. Спросила, сколько сможет зарабатывать швея, если будет упорно трудиться, и этот вопрос привел нас к младенцу. Я много думала о твоих словах, Торстен, и постаралась беседовать с ней так, как ты хотел. Впрочем, до сих пор не уверена, что это правильно.

– Не сомневайся, Фейт! Дорогая, спасибо за твою доброту.

– Не стоит благодарности. Невозможно отнестись к ней иначе: такая кроткая, такая терпеливая и такая благодарная душа!

– И что же собирается делать?

– Бедняжка! Хочет снять какую-нибудь очень дешевую комнату и работать день и ночь, чтобы хватало для содержания ребенка. С очаровательной простотой призналась: «Чего бы мне это ни стоило, он ни в чем не должен испытывать нужды. Я заслужила страдания, но не малыш – такой невинный и милый!» Боюсь, больше семи-восьми шиллингов в неделю она не заработает. А так молода и прелестна!

– Миссис Морган отдала мне пятьдесят фунтов и те два письма. Руфь что-нибудь об этом знает?

– Нет. Не хотелось ничего ей говорить, пока немного не окрепнет. Ах, Торстен! Если бы только не ребенок! Ничего не могу с собой поделать: знаю, как тогда можно было бы ей помочь.

– Что ты имеешь в виду?

– Какой смысл об этом думать, если младенец родится! Если бы не это досадное обстоятельство, мы могли бы взять ее к себе до тех пор, пока не появится достаточное количество швейных заказов. А теперь… позволь немного поворчать, Торстен. Честное слово, с ней я держалась очень мягко, а о младенце говорила так нежно и уважительно, как будто это дитя королевских кровей и родится в законном браке.

– Пожалуйста, дорогая Фейт! Ворчи сколько душе угодно. За добрую мысль, чтобы взять ее в наш дом, готов простить все. Но ты всерьез рассматриваешь ее положение как непреодолимое препятствие?

– Право, Торстен! Не просто непреодолимое, а немыслимое!

– Но почему? Достаточно того, что препятствие непреодолимое. Так почему же еще и немыслимое?

– Во-первых, если бы не дитя, мы могли бы называть ее настоящим именем: мисс Хилтон. Во-вторых, представь ребенка в нашем доме. Салли сойдет с ума!