Читаем Рембрандт полностью

В заключение этой мозаической главы рассмотрим ещё одну евангельскую тему, не примыкающую к только что рассмотренным, но вводящую нас из круга холодных условностей в мир теплого человеческого быта и чувства. Изображено возвращение блудного сына, в картине, составляющей одно из украшений нашего Эрмитажа. Если отбросить некоторую народную церемониальность и помпезность в композиции, то всё остальное в ней, уступая в потрясающей искренности соответствующему офорту, всё же производит огромное впечатление. Прежде всего, прекрасен сам отец – прекрасен до слез. Изумительно склонение его головы, совсем иудейское, выражающее глубочайшее чувство покорности судьбе, небу и обстоятельствам. По такому склонению головы, как мы указывали на это неоднократно, можно отличить еврея от всякого иного человека. Голова склонена вниз и в бок – и тут всё, что есть в душе, целое мировоззрение, полнота слияния с космосом в чувстве легкого, отнюдь не богоборческого, смущения. Эта черта замечательна и в высшей степени благодарна для такого художника, как Рембрандт. Отец в зеленой ермолке склонился над сыном, прикрыв его спину руками защиты, любви и прощения. Такого жеста нельзя выдумать, он мог возникнуть только в душе гениального мастера, вылиться, как песня, как молитва, как старческий вздох сердца, И если вспомнить, что картина написана в год смерти Рембрандта, то впечатление от неё особенно усиливается и углубляется. На сцену примирения смотрит ярко освещенный и богато одетый муж, в красном плаще и высоком головном уборе. Другие части картины стафажны. Все эти фигуры взгляд зрителя замечает лишь рассеянно, будучи прикован к группе отца с сыном. Сын замечателен. В лохмотьях и рубище, с остриженной головой, прижатой к груди отца, и с пятками ног, обращенными к зрителю, блудный юноша кажется какой-то статуей раскаяния. Отметим трогательную деталь. С левой пятки отскочил плохо державшийся башмак и, обнажив её, дополняет зрелище разрушения и нищеты. Ещё одна замечательная подробность. Сын не плачет. Лицо его не потонуло в одежде отца. Оно даже слегка смотрит вбок, хотя сама голова его прижата к груди старика. Вообще эта группа статуарна, монументальна и просится к мрамору.

3 октября 1924 года.

Совершенно исключительно потрясающее впечатление производит офорт 1636 года, изображающий блудного сына несколько иначе, чем картина на эту тему. Нестриженный, обросший, полунагой юноша припал на коленях к отцу, перегнувшемуся над ним полной дугой, от волнения старик едва держится на ногах. Эта дуга старика поразительна. Откуда в душе художника такие рисунки, такие телоположения, которые так общезнакомы и, однако, будучи изображены, вызывают в нас неописуемое волнение. Мы всё это видели, сами переживали почти подобное, а между тем всё это бесконечно ново для нас в восприятии художественного произведения. Если бы к нам явились наши почившие отцы, такие привычные нам и такие знакомые, мы тоже припали бы к их коленям, как изображенный юноша. Они были брошены, забыты нами, богатства их физические и духовные растрачены в мотовстве вместе с завещанным здоровьем. Мы все блудные сыны, гуляющие по культурным путям без наследственных фондов, в безумном предположении, что минутная мысль, один исторический день, могут смести дело веков. Вот что слышится и видится в этом гениальном офорте, насквозь иудейском по своему духу. Иудейство и культ отцов, в широчайшем смысле слова, в смысле постепенного эволюцирования и пирамидальности – настоящие синонимы. Остальные фигуры в офорте, при всей их второстепенности, как стафажные, очерчены превосходно, жизненно, правдиво и музыкально. Три фигуры, три струны отвесно вибрируют на аккорд темы. Опять и опять отметим ещё, что пяткам юноши подарено сугубое внимание художника. Они живут и говорят последним трепетом рыдающего аккорда. Да и ноги старика раздвинуты в волнующем рисунке – в их простых домашних туфлях. Правая, согнутая, нога выпятилась из туфли на половину. Как всё это тонко задумано и представлено коротко и сжато в бесконечно умилительных намеках.