Читаем Реформация полностью

Возможно, его разум уже начал отказывать, когда он написал этот призыв к насилию. Постепенное отравление внутренних органов временем, едой и питьем могло дойти до мозга и повредить его. В последние годы жизни Лютер стал неуютно худым, с нависшими щеками и впалым подбородком. Он был вулканом энергии, неугомонным Левиафаном, говорившим Rast Ich, so rost Ich — «Если я отдыхаю, я ржавею». 46 Но теперь на него навалились приступы усталости; он сам описал себя (17 января 1546 года) как «старого, дряхлого, вялого, изможденного, холодного, с одним хорошим глазом». 47 «Я устал от мира, а он устал от меня», — писал он; 48 а когда вдовствующая курфюрстина Саксонии пожелала ему еще сорок лет жизни, он ответил: «Мадам, чем жить еще сорок лет, я бы отказался от шанса попасть в рай». 49 «Я молю Господа, чтобы Он пришел со мной и унес меня с собой. Пусть он придет, прежде всего, со своим Страшным судом; 1 я вытяну шею, грянет гром, и я успокоюсь». 50 До самого конца его продолжали мучить видения дьявола, а время от времени и сомнения в своей миссии. «Дьявол нападает на меня, утверждая, что из моих уст исходят великие преступления и много зла; и этим он много раз жестоко озадачивает меня». 51 Иногда он отчаивался в будущем протестантизма: «благочестивые служители Всевышнего становятся все реже и реже»;52 секты и фракции становятся все многочисленнее и ожесточеннее; и «после смерти Меланхтона в новой вере произойдет печальный отпад».53 Но затем к нему вернулось мужество. «Я поставил Христа и папу за уши, поэтому больше не беспокоюсь. Пусть я окажусь между дверью и петлями и буду зажат, это неважно; Христос пройдет через это». 54

Его воля проявилась в полной мере: «Я хорошо известен на небе, на земле и в аду». В нем рассказывалось, как он, «проклятый и несчастный грешник», получил от Бога благодать распространять Евангелие Его Сына и как он завоевал признание как «доктор истины, отвергнув запрет папы, императора, королей, князей и священников, и ненависть всех демонов». И заключало оно: «Итак, для распоряжения моим скудным имуществом пусть будет достаточно настоящего свидетельства моей руки, и пусть будет сказано: «Это написал доктор Мартин Лютер, нотариус Бога и свидетель Его Евангелия». «55 Он не сомневался, что Бог ждет, чтобы принять его.

В январе 1546 года он отправился в ветреную погоду в Айслебен, место своего рождения, чтобы разрешить спор. Во время своего отсутствия он посылал очаровательные письма жене — например, 1 февраля:

Я желаю вам мира и благодати во Христе и шлю вам свою бедную, старую, немощную любовь. Дорогая Кэти, я был слаб по дороге в Эйслебен, но в этом была моя собственная вина….. Такой холодный ветер дул сзади через мою шапку на голове, что казалось, будто мой мозг превратился в лед. Возможно, это помогло мне от головокружения, но теперь, слава Богу, я так здоров, что меня не искушают прекрасные женщины, и мне все равно, насколько я галантен. Да благословит вас Господь.56

17 февраля он весело ужинал. Рано утром следующего дня он заболел от сильных болей в животе. Он быстро слабел, и друзья, собравшиеся у его постели, дали понять, что он умирает. Один из них спросил его: «Преподобный отец, будете ли вы твердо стоять за Христа и учение, которое вы проповедовали?» Он ответил: «Да». Тогда апоплексический удар лишил его речи, и в результате он умер (18 февраля 1546 года). Тело отвезли в Виттенберг и похоронили в замковой церкви, на двери которой двадцать девять лет назад он прикрепил свои Тезисы.

Эти годы были одними из самых судьбоносных в истории, и Лютер был их ярым и доминирующим голосом. У него было много недостатков. Ему не хватало понимания исторической роли, которую сыграла церковь в цивилизации Северной Европы, не хватало понимания человеческой жажды символических и утешительных мифов, не хватало милосердия, чтобы справедливо разбираться со своими католическими или протестантскими врагами. Он освободил своих последователей от непогрешимого папы, но подчинил их непогрешимой книге; а пап было легче менять, чем книгу. Он сохранил самые жестокие и невероятные догмы средневековой религии, позволив почти всей ее красоте исчезнуть в легендах и искусстве, и завещал Германии христианство, не более истинное, чем старое, гораздо менее радостное и утешительное, только более честное в своем учении и персонале. Он стал почти таким же нетерпимым, как инквизиция, но его слова были более суровыми, чем дела. Он был виновен в том, что писал самые язвительные произведения в истории литературы. Он воспитал в Германии теологическую ненависть, которая пропитывала ее почву до ста лет после его смерти.