Читаем Рассказы тридцатилетних полностью

Я не стал расспрашивать Ивана, отчего у него случился инфаркт. Не хотелось тревожить его, да и себя вдруг почувствовал обессиленным. И, как назло, Куртшинов вновь предстал перед глазами. Он работал в нашем поселке участковым. Больше всего ему нравились, хотя он и не был инспектором ГАИ, «транспортные» дела, то есть отбирать автомобили и мотоциклы у людей и, усевшись в них, угонять в отделение.

Ко мне он, правда, никогда не цеплялся, поэтому все, что случилось, ошеломило меня. Рассказывали, что причину придраться он находил всегда, это получалось у него здорово и не составляло особого труда. Нет, он не наказывал пострадавших и не писал всяких грозных актов, мало того, он даже не заносил эти случаи в журнал дежурств отделения. Он просто требовал выкуп. За мотоцикл и мопед червонец, а за «Жигули» и прочий легковой транспорт — четвертак. В эти минуты побора он своим видом напоминал лягушку. Большие, навыкате, глаза. Огромная блестящая лысина. Двойной подбородок, вечно покрытый потом.

— Чирик принес?.. — спрашивал он один на один пострадавшего.

Тот кивал головой. Мерзкой, отвратительной и страшной казалась эта процедура юноше, ведь деньги вымогаются ни за что ни про что.

— Мне твои деньги не нужны, — хихикал Куртшинов, пальчики его были маленькие, волосатые, и он шевелил ими. — Хотя, ладно, может быть, они кой-кому и пригодятся… — приказывал. — Положи чирик вон под тот камушек, видишь, слева от меня, у глухой стены лежит булыжник…

И когда парень клал деньги под булыжник, Куртшинов выводил из отделенческого сарая его мотоцикл и, передав ему ключи от зажигания, для внешней солидности кричал:

— Еще ездить не научился, а уже скорость превышаешь. Хорошо, если сам убьешься, так ты ведь других можешь убить… И родители твои, тоже гуси хорошие, вместо того, чтобы контролировать эксплуатацию сыном мотоцикла, смотрят на все это сквозь пальцы. Да по мне эта профилактика ваших нарушений пропади пропадом. Я тоже ведь, как и некоторые, в свое удовольствие пожить хочу… А тут из-за вас даже нельзя выйти на улицу… Джик-джик, точно пуля носитесь… Ладно, смотри у меня…

Парень, не слушая его, заводил мотоцикл и уезжал. Он чихал на Куртшинову мораль, деньги ему отданы, а там он, этот «мент», катись ко всем чертям.

На Куртшинова за такие поборы, особенно родители обиженных детей, не один раз жаловались. Но, увы, мер никаких не принималось.

Иван, посапывая, с надеждой смотрел то на меня, то на Валю. Бедная Валя, как она устала. Руки ее красные вздрагивали. Она сидела рядом с капельницей тихо, точно овечка.

Наконец пришла Иванова мать, и я отпустил Валю домой.

— Завтра рано утром я обязательно к нему забегу, — тихо шепнула она мне. Она знала, что я любил Ивана, а его разговоры о тишине понимала по-своему, она была немного верующей, ибо много всяких страданий перевидела за свою медицинскую практику. «Ведь есть, есть какая-то сила… — часто с убеждением говорила она мне. — Порой смотришь, ну все, больной безнадежен, а он, глядишь, выздоровел, а другой, наоборот, чуть-чуть пустяшно болен, на вид молодой, здоровый, ему бы жить и жить, а он раз — и скончался… Вот Иван ваш (она почему-то всегда называла его моим), слух у него проворный, он многое слышит, чего мы не слышим».

После снятия капельницы я объяснил Ивановой матери, как надо питаться ее сыну и какие ему давать лекарства. И уже в заключение, выписывая больничный лист, я строго-настрого предупредил ее, чтобы он соблюдал строгий постельный режим и ни в коем случае резко не двигался.

— Доктор, а может, вы у меня останетесь?.. — попросил Иван. — У меня просторно и тишина, экое диво, ну точь-в-точь, как у вас в поликлинике. Когда вас не было, тишина меня поддерживала.

— Доктор, оставайтесь… — просил он меня.

— А может, и вправду останетесь… — присоединилась к нему старуха.

— Извините, не могу… — сказал я и добавил: — Ведь я не один, там у переезда мой «Жигуленок»… — и, попрощавшись, я тихо ушел.

«Если бы я опоздал хоть на пару минут, он бы умер… — и удивился. — Это надо же, парень такой фантазер, а сердце у него слабое…»

Туман на улице густел. А с наступлением темноты серел и местами даже был похож на черную скатерть.

«А может, он приревновал меня к красавице докторше, которая последнее время просит меня обслужить вызовы? Я не раз видел, как он подвозил ее на своем «уазике», и она, подолгу говоря с ним о чем-то на улице, часто смеялась, касаясь его рукава. А еще она не раз говорила мне, что любит мужчин все равно в какой, лишь бы в форме…» Я задрожал. Эта вновь внезапно наступившая дрожь появилась не от холода, а от обиды. «Ну почему, почему я не ударил как следует этого Куртшинова? Ну и что, что он представитель власти. Хамы везде бывают. И спуску им ни в коем случае давать нельзя… — В этот же миг появлялись новые мысли. — Если бы я начал возиться с ним, то потерял бы ценное время, спасая себя, а точнее, свое самолюбие, я мог бы потерять Ивана. А во-вторых, я врач, не имею права бить. Я лечить должен, спасать…»