Читаем Рассказы тридцатилетних полностью

— Успокойся… — тихо говорил я ему. — Правда есть… А во-вторых, не всегда ведь в жизни получается, как тебе хочется…

— Нет-нет, доктор, ты не прав… — продолжал мне доказывать Иван. — Учти, если бы он, окромя машины, и тебя задержал, то я бы умер… Помяни, так ему это с рук не сойдет, не сойдет… Это он сейчас до поры до времени бугор. На свете есть сила…

— А как же тогда твоя тишина?.. Она выше этой силы?

При слове «тишина» он вздрагивал. Откашлявшись, гладил лоб, руки.

— Тишину надо понимать… — в каком-то новом восторге произносил он. — Это как душа… Вроде и невидима, а есть она.

— И в чем ее сила?.. — допытывался я.

— А в том, что она духом меня наполняет…

Он говорил, говорил, а я, вздыхая, слушал его. Ибо каждый раз его взгляды и понятия о тишине менялись. Однако все эти понятия были добрыми.

В последнее время он почему-то почти каждый день заходил ко мне в поликлинику. И если я даже выезжал на вызовы, он оставался в холле и сидел у окна до тех пор, пока я не возвращался.

Зима в разгаре. И снег валит вовсю. Запушенный снегом, мой «Жигуленок» по-особому важен. Невзирая на гололед и сугробы, он все равно пробирается к нужным адресам.

Я подружился с красавицей докторшей. Я заезжал к ней на квартиру как к себе домой.

— А ты не боишься, что нас могут неправильно понять?.. — спрашивала она.

— А мне начхать… — беззаботно отвечал я и шептал ей на ухо самые что ни на есть нежные слова.

— Сумасшедший… — таинственно произносила она. И я понимал, что она привыкает ко мне, а я к ней.

В любви дни проносятся птицей. О Куртшинове я совсем позабыл. А происшедшее с ним столкновение считал никчемным.

Но, увы, почти под самый Новый год мне пришлось с ним встретиться.

«Скорая помощь» в нашем поселке маленькая. Врачей не хватает, и поэтому на ней работают, в основном, фельдшера. Народ опытный, но в некоторых тяжелых случаях, касающихся постановки диагнозов, они теряются. Зимой главврачиха часто посылала меня подрабатывать на «Скорую». Я помогал фельдшерам, а они мне. Мы дружили.

И вот в один из вечеров получили мы вызов: «Человек убился». Мы поспешили по указанному адресу. Шофер бурчал:

— Наш поселок самый тихий, вечером почти никого, а он разбился… Пьяница небось, и вот втюрился…

Наконец проехали переезд, затем, обогнув завод, въехали на маленькую улочку. И только въехали на нее, как толпа из десяти человек почти одновременно замахала руками. «Скорее, скорее…» — кричали они.

Схватив свой чемоданчик, я стрелой вылетел из машины и, подбежав к окровавленному мужчине, замер. Это был Куртшинов. Он хрипел, скрипел зубами, пальцами греб под себя землю. Натянутый между двумя деревьями колючий трос в полтора метра от дорожки висел рядом. Мотоцикл, весь помятый и искореженный, дымился в кювете.

— Нет у хулиганов никакой совести… Стрелять их надо… — закричал из толпы какой-то старик. И плотная толпа, слушая старика, сострадательно смотрела на корчившегося в судорогах милиционера.

Мне тоже стало жаль его. Состояние его было не из лучших. Посудите сами, кроме черепномозговой травмы, у него была порвана правая шейная вена, она кровила, на правой стороне грудной клетки был перелом шести ребер, многие обломки впились в легкое, образовался открытый пневмоторакс, то есть легкое не дышало, оно было сжато зашедшим извне воздухом.

— Доктор… — увидев меня, с надеждой пролепетал Куртшинов, и в этом его дрожащем голосе было столько прощения, что я, тут же забыв, что этот человек был раньше мною презираем, кинулся спасать его. Я остановил кровотечение, наложив повязку на грудь. Водитель «скорой» фарами освещал мне пострадавшего, и я легко попадал иглою в вены. Я сделал ему все, что мог. У меня не было даже мысли не помочь ему. Он смотрел на меня с рабским подчинением. Сознание не покидало его. Меня поразили его глаза, в них столько было глубокомыслия, и тогда я понял, что он не беден и у него есть душа. Пусть маленькая, величиной с дробинку, но все же есть. Фельдшер, став коленями на снег, то и дело давал ему кислород. Я ввел ему все обезболивающие, какие только были в моей сумке и сумке фельдшера. И, наверное, благодаря их действию он с превеликим трудом произнес:

— Доктор, а я не думал, что вы такой… — и захрипел, и забился в судорогах, точно падучая на него напала. Какой-то мужик произнес мне на ухо:

— Да что вы с ним возитесь, не понимаете, что при такой кровопотере ему все равно кранты…

Но я даже не посмотрел на него. Игла была в вене, и вслед за тонизирующими средствами я вводил сердечные.

Минут через пятнадцать приехала милиция. А вслед за ними из района примчалась реанимация. Внушительных размеров доктора из реанимационной бригады похвалили меня за решительные действия и, тут же подключив к больному две капельницы, осторожно перенесли его в машину и уехали.

Я остался с милицией. Колючий трос, натянутый между двумя деревьями, как висел, так и продолжал висеть. От примерзшего снега он был почти весь перламутрово-белым, лишь посередине заляпан кровью.

Мне жаль Куртшинова. Жаль и ребят, которые все это подстроили. Рано или поздно их найдут.