Читаем Райцентр полностью

— Вот. Я к нему, он от меня. Вот так двумя пальцами из чугунка вареник выхватил и побежал. Все. Боле не виделись. Господи, чтобы ему на том свете этот вареник мой помог! Ведь ни капли боле не взял! Табаку не взял! Я, дура, не успела всунуть. Везла четырнадцать фунтов табаку и не догадалась! Ну вот скажи: как не додуматься хоть в карман насыпать! Табака ведь не было, он как золото стоил. Его спекулянты на мех меняли. Ладно. Мостик, говоришь? Был у нас там мостик, за водокачкой. Собирались на нем. Ну, и мы тоже с Федей… Ходили. Молодые были, а как же! Хоть и дите было, а куда денешься… Танцевали под гармошку, пели. Кучугуры там всем заправляли. Артисты. Если пришли — жди, чего-нибудь натворят. Младший — эх, как на гармошке играл! Мыкола! А танцевал как! Оё-ё-ё-ёй! Куда теперь вам! Нюська ездила за ним в город Ташкент, привезла без рук, без ног. В сорок седьмом году привезла. Он в Райцентр возвращаться не хотел. Вроде как ему было совестно. Она в пятидесятом возьми и умри. Он-то на базаре, помню, сидел… На такой, на досточке, на колесах… Перед воротами. Потом на вокзале… Пел. Кто уж его вывозил, кто ухаживал за ним, не знаю. Но такой чистенький всегда был, умытый. В пиджачке. Рукава подвернуты. Спился. А старший, говорили, в плену был, сидел потом, да так и сгинул. Пропал. Кончились на том Кучугуры, сестра их умерла, детей у нее не было. Степанида, старшая, одна всю жизнь жила. Мужиками гребала. В столицу учиться ездила. На учительницу. В каком же она умерла?.. Погоди, сейчас… В шестьдесят четвертом… Или в шестьдесят шестом. Мои все трое у нее учились. Мимо идет, помню, подходит и еще издали так тихо говорит, чтобы Шандыбиха не услыхала: «Оля, твой в школе сегодня не был. На озере, на коньках катается. Ребята сказали». Я дрючок в руки и туда! Ох, и попадало ему! Ох, и попадало! Вот. Что это я? А? На чем остановилась?

— Вареник двумя пальцами выхватил…

— Да-а-а! Выхватил, кричит: «Все, все, Оля, некогда! Выведи детей! Мы, значит, через Райцентр! На мостике стань, за водокачкой!» Ладно. Убежал. Я села, значит, реву. Вокруг все бегают, смотрю, тащат что-то длинное, на колесах, кричат: «Уходи, тетка, к чертовой матери! Мы здесь батарею ставить будем!» И прямо вот так около грубки зда-а-аровую пушку врывают, врывают! Я говорю: «Ребята, ешьте». Они так недоверчиво косятся, видят, что не им готовилось. Ну, я рассказала. Они говорят: «Да, их сейчас погружают и срочно на другую сторону фронта. Прорыв!». Эха-ха! Я все бросила — и бегом в Узловую, на станцию. Миру там — видимо-невидимо! И опять эти самолеты вверху летают, но уже не так нахально, а высоко-высоко. Их эти… зенитки? Ну, да, зенитки не подпускают. Как только он, значит, заходит вниз, чтобы бомбу бросить, а они как загырчат, загырчат! А он крыльями вправо, влево, вправо и бежать. Я тоже бегаю, спрашиваю, где часть такая-то, нолик уже не путаю, потому как на всю жизнь оставшуюся запомнила этот нолик. Не знаете Федю Майстренко? Какой там! Никто ничего не знает, не понимает, все куда-то несутся, все что-то тащат, пыль! Здесь же и цыгане. Всем табором. Они-то откуда?! Светопреставление. Потолкалась я, побегала по путям, побежала к вокзалу. Что-то мне в голову вступило. Может, думаю, объяснят через этот… колокол… Ну, да, через радио. Это оно сейчас такое маленькое — в карман влезет, а тогда на столбу этот колокол у нас вешали, а он возьми и упади. Тяжелый. Ладно.

Бегу, значит, чтоб по радио объявили. На втором этаже в вокзале стоит военный. С ружьем. Я, значит, с разбега как в него ударюсь головой! По ступенькам подниматься-то — ничего перед собой не видать! Он меня разворачивает и как шуганет вниз по лестнице. Без разговоров. Без «здравствуй и прощай». Выкатилась, значит, я на улицу — ничего понять не могу. Куда? Что? Почему? Ну, ладно, думаю, наверно, так надо. Побежала опять к путям. Бегаю, спрашиваю: «В Райцентр?» Нет. «В Райцентр?» Нет. Говорят: «Беги, тетка, вон на те пути, там грузится часть, которая в Райцентр». Я к ним. Точно, в нашу сторону. Думаю, может, это часть моего Феди? Нет. Другая. Ладно! Слава богу, хоть нашла! Теперь от меня не отобьешься! Прошу одного, прошу другого — ни в какую! У них, значит, техника какая-то. «Нельзя, — говорят, — подсудное дело». Упросила-таки! У меня же табак! Я его никому не даю, потому как выменяла на мех! Табак-то был тогда дорогой. Говорила уже? Что дорогой, говорила? А как же не говорить, если он был по сту рублей стакан.

Ладно. Взял меня солдатик, чем-то на Федю похожий. Такой же длинноносый, чернобровый. Видит, что я уже убилась с горя. Взял. Я ему всыпала полкармана табаку в благодарность. Много или мало? Конечно, много, милый ты мой! Ты карман-то армейский видел? Ты еще не служил? Ну, послужишь — узнаешь. Посмотришь. Большой, конечно. Туда с полкило табаку, думаю, уместится. Поехала.