А что, значит, получилось? Золовка в этот же день приехала обратно, и ей что-то в голову вступило забрать детей к себе. Не любила она попа. Поэтому и забрала. А оно видишь, как получилось! Утром бомбили элеватор. Он летел обратно через город. Они-то разворачивались над самым центром, потому как и элеватор, и пекарня, и маслозавод — все в стороне чуток. Ну, вот. Он летел над площадью, а на ней райисполком стоял, раньше дом барский был. Наш пан там жил. Ну, это же самое высокое здание в Райцентре. Зачем ему церковь? Она ему не нужна! Он и бросил в райисполком! А дом-то батюшки и стоял как раз между церковью и райисполкомом. И прямым попаданием в отца Степана, царство ему небесное. Так эта яма долго после войны стояла, все никак не могли зарыть. Васька там все по ней бегал, пока руку не сломал. Здоровый, а дурак дураком был твой отец. Не знал, что мог бы остаться в этой яме, если б не золовка.

А она в тот же год и погибла геройски. Ехала на машине, здесь уже большая битва началась на Узловой. А главное, это ты уже знаешь из книжек, под Евсеево было… Земля горела, говорили, железо плавилось. Вот. А войска через нас, через Райцентр, шли. Один раз всю ночь танки гырчали, без света, друг за дружкой. Так один с дороги сбился и вперся в огороды к Чугуихе. Она так перепугалась, что залезла в погреб в кадушку с квашеной капустой. И крышкой накрылась. Ну, ладно.

Значит, битва уже была… А можно и по штемпелям посмотреть. Вася недавно смотрел. Последнее письмо пришло от Феди за десять дней до начала. «Оля, — пишет он, — Оля, скоро будет очень большое сражение, писать нам запрещено про это, но ты знай, что мы не отдадим ни метра земли! Приказано стоять насмерть, потому как за мной мой Райцентр, мои дети и ты…» И приписано: «…мой мостик, за водокачкой…»

— Ну, ба… Кончай… Рассказывай. Слышь? Не надо.

— Сичас, Федя, сичас… Вот. Так, значит, я о чем?

— Мостик, за…

— Нет, я же про то, что… Сичас… Вот. В этом же письме он пишет, что не удалось проскочить через Райцентр, не удалось на детей взглянуть. Мост через реку разбомбили, и их завернули назад, в Евсеево. Там он и погиб, может, где-нибудь возле того места, где я вареники разогревала. На грубке. Ладно.

Так я про золовку… Она ведь геройски погибла. Везла хлеб от нас, а уже вовсю шла битва… И в ее машину попал снаряд, такой… Горит который… Ну, пособи, Федя!

— Зажигательный.

— Ну, вот! Загорелась машина. Она ее стала тушить и сгорела. Хлеб спасла, а сама умерла. В госпитале, от ожогов. Золовка — огонь девка. Так и сгорела. Огнем в огне. А после нее и Федя мой…

— Значит, меня его именем назвали?

— А то ты не знал…

— Да как-то… Значения не придавал.

— Придавай.

— Ну, и как? Похож я на него?

— Не слишком, Федя… Дед громкий был, резкий. Крепко жизнь строил, отчаянно защищал. А ты смирный, сидишь вот в креслах битый час — не шелохнешься. Нет, не похож.

— А кто назвал меня?

— Как кто? Я. Когда мать твоя затяжелела, я Васе и говорю: называть твово первенца буду я. Если девочка — назову по имени золовки, если мальчик — по имени деда его… Федей назову. Ну, ладно, спать надоть ложиться. Поздно уже…

— Ничего не поздно. Расскажи еще.

— Хватит, хватит. Ночь на дворе. Темно.

— Да нет, ба… Рано еще… Еще киношку по телевизору будут показывать.

— Ну, вот и пойду я… Развспоминалась здесь с тобой. Расскажи да расскажи! Теперь будет всю ночь сниться. У меня всегда так. Если что вечером говорю — потом всю ночь снится. И уж потом во сне не могу понять: то ли рассказываю, то ли опять в кузове на Узловую еду… Ладно, пойду я…

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Федя. Письма-то убери.

— Пусть лежат. Я почитаю еще…

Повесть

Взяток

1. Дорога

На рассвете, когда громадная птица снялась с кургана, на котором провела под дождем всю ночь и много ночей до этой ночи, и стала мах за махом, со свистом и клекотом прорезать молочное марево; на рассвете, когда в глубине лесопосадки, в чащобе, между корневищами клена, в темноте сухой норы, волчица приоткрыла закисшие глаза и зарычала в который раз за эти мучительные дни, зарычала от беспомощности и слабости, с ненавистью глядя на расквашенный до кишок дробью бок, и стала лизать его в который раз остервенело, рыча и отталкивая выводок волчат; на рассвете, когда пробуждалась степь и поднимались травы после ночной спячки, распускались цветы после дождливых холодов, когда воздух, земля, небеса напоенно и тяжело вздохнули оттого, что дождь наконец кончился и над перепаханной стерней поплыли туманы, — издалека, словно из другой жизни, послышались странные для этих трав, туманов и небес звуки. Скрипящие, стукающие, клокочущие, выворачивающие душу. По железной дороге в кабине одного из двух сцепленных задами друг к дружке тепловозов в гору ехал человек. Пристально глядел вперед, сидел в удобном кресле, возле пульта управления, на котором лежала покойно его правая рука. Сидел в ревущей громадине, одним легким движением ручки коллектора решал судьбу восьмидесяти пульманов, цистерн с нефтью, керосином, вагонов с лесом и углем.