Читаем Райцентр полностью

Упали, значит, в терен, лежим. А их-то штук пять. Подлюги. Пока не побросали все бомбы, не улетели. А бросали-то плохо, спешили. Но две машины из обоза, значит, разбили. Улетели. Вылезли все, кто откуда, прибегает сержант, говорит: «Стоять на месте, буханки раскиданные собирать, а кому и ямы рыть, — поубивало троих». Вот. Стали хоронить. Похоронили, я и не видела кого. Золовка говорит: «Сиди в машине, а то ссадит капитан». Он уже совсем обезумел, бегает в мыле, кричит: «Быстрее, быстрее!» Это потом я поняла, чего он торопил. Похоронили, значит, опять поехали. Вот здесь-то я пыли и наглоталась. На все сорок лет вперед. Веришь? Чуть не задохнулась от пыли! Наша-то машина теперь не первая, как раньше, а вторая. Останавливаемся, золовка заглядывает ко мне — и в смех. Я, как сатана, одни глаза зыркают. Она так и покатилась: «Что это за пугало везем, Юрка, гля, гля!» Только стали — бежит сержант, орет как ненормальный. Теперь-то я понимаю, чего они с капитаном разорялись, потому как нам в Узловую вскочить времени не хватило. С полчасика запас — целехонькие остались бы все. Вот и гнал капитан, потому как отвечал за сохранность хлеба и людей. Вот. Те-то самолеты полетели за другими. Они увидели, что большая колонна идет, быстро бомбы побросали и ну бежать за остальными. Опять, значит, гудёт, гудёт, да так, знаешь, волнами: «У-уууу-у-уууу-у-уууу-уууу!» Мы в посадку. Юрка опять впереди нас, ружье больше его, он рукой придерживает его — и быстрей, быстрей! Золовка смеется, а он молча, подальше от нас. В пыль упал и лежит. Уж очень он боялся. Прямо все у него тряслось внутрях. Так-то вот оно получается. Боялся он смерти, чувствовал, что рядом она. Вот. Лежим, значит, поглядываем на самолеты. А их видимо-невидимо! Все небо рясное, солнца не видать! Так галки по весне над озимой поднимаются. И все: «У-ууу-у-уууу-ууу-у-ууу!» Золовка говорит: «Ну, Ольга, в бога веришь? Молись». Я девка крестьянская, ну… Вроде как и верила. Феде-то не говорила, а сама на какой праздник говорю ему: я туда-то, на базар, или куда еще, к брату… А сама-то — шасть в церковь. И поставлю свечку. Кому? Не знаю. Пущай стоит, не мешает. Вот. Она и говорит: «В бога веришь? — И все со смехом: — Молитвы знаешь? Молись!!» А они как зачали с последней машины, так скоро и до нас дошли. А летят вот так, значит, друг за дружкой. Потом как бросят бомбу, постреляют, так в хвост пристраиваются. И по кругу. Смотреть-то все это на небе красиво. Чудно. А круг у них большой, как в поле боронуют тракторами, так вот и они. Похоже. Бомбят спокойно, никто им не мешает. Бегают себе по кругу и кидают, кто ниже, кто выше. Доходит до нас очередь. Как ударило по земле, нас вверх подкинуло, да о землю, о землю! Слышу, золовка кричит: «Ну что, Ольга, жива?!» А я рта открыть не могу. Полон-то рот земли. Плююсь, мычу, а она-то не слышит. Подскакивает, кричит: «Ты чего молчишь?» Я говорю: «Испужалась». Она кричит: «Как съезжу по морде — будешь знать у меня, как пужаться! Отвечай, если зову! Нечего было ехать, если боишься. Там, куда ты едешь, повеселее будет!» А они, знай, не унимаются. Её-ё-ё-ёй! Это вот сейчас легко рассказывать, а тогда!.. Как даст, как даст! Звон и скрежет! Не пойму! Скрежещет что-то над головой! Или уже в голове? Страх, страх, страх! Ужасть какой страх! От него ни ногой, ни рукой поворотить нельзя. Да еще мы лежим так вот чуть на пригорке, над балочкой, и кажется мне, что все бомбы и пули летят прямо в меня. Долго измывались они над нами. Сначала что могли побили, а потом стали людей расстреливать. Но только тех, кто лежит как живой или побежал. Вот ведь как. Если прикинулся мертвым — он не трогает, а коли побежал, он тебя будет столько гонять, пока не убьет. Вот нашего Юрку и убило. Побежал он. Не поняла я, чего он… Лежал недалеко от нас в балочке, лежал смирно. А потом как подхватился! И в степ! Он за ним! Золовка кричала, кричала, голос сорвала. Не слышит! Бежит и бежит вниз. Нам хорошо так с бугорка видать. Потом сковырнулся, пыль, пыль вокруг него. И не видать. А тот наверху развернулся и для верности еще раз прошелся по нему. «Все, — говорит золовка, — можно не ходить».