— Я, Оля, когда батю белые зарезали, так же вскочил и не в себе был… Вот так… — Сидит, помню, сжимает кулаки вот так, разжимает, сжимает, разжимает. — Ну что ж, — говорит, — пожили, Оля, пора и честь знать.

— Пора, — шепчу я одними губами.

А тут Шандыбиха как заголосила, соседка, бог глотку дуре дал так дал… Как заорала на всю улицу, нам и понятно, что и до нее почтальонша дошла. Повыходили тут все на улицу, на Народную. Кто с чем, воскресенье, под вечер уже. Кто с бутылкой, кто со стаканом, обнимаются, почему-то, помню, целуются, кто плачет, а кто и молчит. И не пьет никто. Все как бы замерзли изнутрей. Ну и через неделю Мишка недоношенный родился, а через месяц Федя ушел. И все. Только один раз и виделись, как я к нему на Узловую с золовкой ездила… Вот тебе и радостная часть жизни моей… Теперь… Теперь давай передохнем чуток…

— Передохнем, бабушка…

Мостик

Корова-то наша отелилась, молока много, думаю, проживу. А писем от него никаких. Потом-таки пришло. Почитала я, почитала — и в слезы. Бегу к золовке своей. На шофера она выучилась, поболе меня разбиралась. Вот. Она мне и говорит: «Ты, дура, не реви, а лучше харчей ему отвези». И надоумила меня. Скоро пришло письмое второе, потом еще. Вот это, кажется. Всего-то их было пять. В нем он и пишет, что стоим на Узловой, возле Евсеево. А Узловая-то — рукой подать! Я опять к золовке, письмо ей показываю. Она говорит: «Ну что, Ольга, надо ехать». Я в слезы. «Куда, — говорю, — ехать?! У меня трое — мал мала меньше!» А Мишке тогда четыре месяца было, царица небесная спасла его, недоношен был. Отказалась. Говорю: «Куда ехать-то, куда?! А что со мной случится, кто присмотр над ними сделает?» Ну, ушла, иду к себе домой, реву, встречаю по дороге попа. Он говорит: «Ты что рыдаешь, неверная?» Он меня так обзывал, потому как мы невенчанные с Федей, а ребеночек был уже прижит. Федя его и раскулачивал… или как там…

— Отделяли церковь от государства, экспроприировали.

— Вот-вот. Проприированный он был у нас. Хотели его выслать, приход закрыли, а потом оставили, потому как все знали, в гражданскую он красным партизанам содействовал. Поп-то был у нас не простой! Рост — во! Глаза горят! Силища, как у быка, чистый Гришка Отрепьев. В двадцать шестом кресты с его церкви снимать стали, ну, Мыкола Кучугура полез на купола. А дурак дураком. Просидел там полдня — слезть не может. Но веревку-то привязали. Проваландались, почитай, день целый. И тянули за эту веревку, и дергали, и лошадь пригнали — ничего. Тот там на куполах благим матом орет, веревку-то привязал, а назад ни в какую! О-о-ой, блажной был Мыкола, чистый артист. Мне вот до этих пор кажется, что нарочно он, потому как пришел брат его вечером, Семка Кучугура, старший брат, говорит: «Слезай!» Тот ни в какую. Семка пошел за ружьем, приходит, показывает. «Ну, — говорит, — как оно тебе кажется, а?» Семка Кучугура — смертельный охотник был, стрелял лучше Феди мово. Вот. Мыкола враз на земле оказался. Как черти его взяли! А в самый разгар веселья этого выходит, значит, наш поп, зыркнул по сторонам, к мужикам подошел, веревку от кобыляки отвязал, на локоть накрутил, подобрался весь, закряхтел. Ка-а-ак рванет — блысканулся крестик наш на крыше, по стене, сверкнул на солнышке и на дереве повис. Все стоят — языки проглотили. Плюнул поп, повернулся и пошел.

Это как же так?! А?! Это что же за сила у него такая?! Лошадь сорвать не могла, а он смог?! Чистый Гришка Отрепьев! Вот.

Встречаю, значит, попа. Ну, от золовки вышла, иду, реву, встречаю. Он говорит: «Ты чо, неверная, как корова, ревешь, залила всю улицу слезами, ни пройти ни проехать. Что у тебя?» А у самого книжечки под мышкой, в кармане, из-за пазухи третья выглядывает. Чудной был поп, ученый, царство ему небесное. Вот я ему, значит, так и так — рассказываю. Он сразу и говорит: «Ну, так и приводи ко мне, хоть и нехристи, а присмотр сделаю. На сколько едешь?» Я кричу ему: «Так не знаю же, откуда мне знать, на сколько!» «Ладно, — говорит, — не ори — веди». Я — домой! В охапку всех — и к нему! Потом к золовке, говорю: «К батюшке детей определила». «Плохо», — говорит она. Не любила попов, комсомолкой была. Ну, ладно. А золовка тогда в обозе служила, фронт подошел близко к нам: у нас в Райцентре и хлеб выпекали, и бойня работала. Ну, она продукты на фронт возила, хлеб. Прямо с пекарни — и на Узловую.