Читаем Райцентр полностью

Дом из трех комнат состоял, в одной жить стали, в две другие пустили квартирантов. Две монашки одеяла стегали. За первый месяц состегали по одеялу, за квартиру расплатились на полгода вперед, мы и духом воспрянули.

Я тут же посадила квочку, цыплят, пока лето, вывела, к зиме куры подниматься стали. Купила на базаре поросенка, принесла, а он крученый. Из мешка выпустила его во дворе, а он крутится на месте. Черт его увидит там на базаре, в мешке… Я его обратно на базар, продала, пока Федя не видал, а то смеяться будет, купила другого — назад, так он про того поросенка и не знал. Вырос у нас к декабрю кабан по пояс, зарезали — двух бычков купили. Ну, и зажили чуть-чуть. Тут тебе и корова, и быки. Лошадь через год купили. Хорошая лошадь была у нас! Родила я ему Галю, усадьба теперь у нас большая — семнадцать соток, картошки до ста ведер нарывали. Перешел Федя работать на консервный завод, варил томаты, делал цукаты из тыквы. Стал получать деньгами хорошо, стахановцем стал, работал много, не бегал от работы, а когда он от нее бегал-то? Совсем повеселело… Зажили. Стал мне Вася помогать. Большой уже — двенадцать лет скоро. Вася Галю нянчит, я как барыня по двору хожу, всего у меня много, вишню посадили, яблони посадили, варенье варим, огурцы солим. Тут и купил Федя малюсеньких таких яблочек — китайских, говорили. А еще называют их райскими яблочками. Купил, посадил, но не прижились они — померзли. Он опять чуть ли не к самому Мичурину поехал, опять привез, опять посадил, в другой раз они померзли. Он по третьему разу их посадил, прижились. И вот так вокруг всего дома — цветет китайка — яблочко райское! Дух — никто мимо пройти не может. Чуть что — останавливаются, шумят через ворота:

— Оля, да чем это у вас так хорошо пахнет-то?

— Райскими яблочками, — отвечаю я им.

Отцвели они, яблочки те, только-только стали завязываться, поехали мы в Кобылинку за лесом, а то чуток похилилась наша хата с одного края. Поехали за лесом, привезли поздно, темно, под воскресенье, сбросили на землю да спать легли, завалились. Утром братья должны прийти, лес помочь перекидать. Вдруг под утро Федя как подскочит, говорит:

— Плохо мне, Оля.

— Чего тебе плохо, Федя?

— Мы, — говорит, — в лесу ничего не забыли?

— Нет, ничего.

Лег, лежит, молчит, не спит, чую. Опять встал, закурил, ходит по хате, а уже так развидняется, ушел куда-то, вернулся.

— Ты где был? — спрашиваю.

— Да не с дитями чего? Посмотрел, — говорит.

— Ну?

— Да нет, не с дитями…

Сидит на табуретке посереди хаты, руки под мышки засунул, качается, стали мы с ним за нашу жизнь говорить. Он начал. Сначала я его уложить хотела, он ни в какую. Сидит в центре хаты как помешанный, бормочет что-то. Я в слезы.

— Федя, что с тобой, может, за фельдшером послать?

— Не надо ничего, — говорит. — Не в теле мне плохо. Душа болит.

Стали мы с ним говорить про то, как жили, как будем жить… И все он говорит, а я как бы слушаю его. И не пойму: что такое? Почему мы как сказились оба. Я-то уже Мишей беременная была, спать-то не слишком спала… Он устал, но не спит! Все говорит про то, что жизнь хорошо прожили, шутка ли сказать, четырнадцать лет — и ни одной склоки, ни ссоры. Говорит, мол, Васе образование обязательно дать надо.

— Обязательно! — и вот так рукой делает.

Я слушаю, соглашаюсь во всем с ним, киваю, а сама думаю: какой-то у нас с ним плохой разговор. А он опять за старое.

— Гале, — говорит, — прививки сделать надо, а то чтобы, как у тебя, оспой побитое лицо не было.

Я соглашаюсь, киваю, он:

— Родится парень, назови Мишей.

Ну, я не перечу, да и спать-то уже хочу. Тут он и говорит:

— Эх, дом поднять на фундамент не успел!

Тогда я как зашумлю на него:

— Ты чего это отпеваешь себя, а?! Что случилось? — И ластиться к нему: — Федя, Федя, Федя…

Встали мы, тут и братья младшие его пришли, Кучугуры тут же… Пришли помогать нам. Разложили лес под навесом, частью просмолили, часть на доски пойдет, а пока отдельно, сушить. Ну, к полудню управились, сели обедать. Федя говорит:

— А где у нас водочка была?

Чудно мне, что он за водку вспомнил… В жизни не пил. Пошла в погреб, несу. Вот так вот из погреба поднимаюсь, а ноги меня не несут. Я толкаюсь, а на месте стою. Что такое?! Вылезла кое-как, смотрю, все в кучу вокруг стола сбились, стоят. И Кучугуры, и братья, и Федя мой там же… Братья его молодые вытянулись, как задеревенели. Я к ним иду, водку несу, а они на меня смо-о-о-отрят вот так, не мигают. Я оборачиваюсь, за плетнем почтальонша плачет, сука, ни одной весточки никогда доброй не принесла! И сейчас обхожу ее, боюсь. Стоит, плачет, на меня смотрит.

— Что такое? — шумлю. — С Ваней что-нибудь?

— На, — говорит и давится слезами своими погаными.

— Что «на», — шумлю я на нее, — что «на», сука ты! Ничего мне не надо. Иди отсюда, а то дрючком погоню!

Утерлась тут почтальонша, приосанилась, говорит:

— Война, Ольга, с Хитлером.

Сели мы за тот стол, сидим, молчим. Федя и говорит: