Читаем Райцентр полностью

Ну, раз по совести, так оно по совести! Смеется, улыбается красиво, спокойно, и не скажешь по улыбке его, что боялись бандиты как огня во всем райцентровском уезде.

Приходит однажды мрачный.

— Что такое?

— Надо увольняться.

— Почему?

— Надо, — говорит.

Потом, вижу, совсем с лица спал, худеть начал, молчит, лицом черный…

— Что случилось, Федя, скажи, доверься жене своей!

— Плохо дело, — говорит. — Написали на меня плохое, оговор, проверка сейчас, если чего найдут — не видать мне света белого.

А что получилось? Тридцать второй год. Коллективизация. Приказали ему ехать на хутора, на самые расказачьи, раскулачивать… Они приехали, рассказывает Федя, а там бедность такая, что и сесть в хате не на что. Ну, как их раскулачивать, за что? Он и отказался. Написали на него товарищи. Свои же друзья. Сидит, помню, вот так на табуретке в центре той квартирки, что снимали, говорит:

— Не могу, Оля, я их курочить, не могу! И понимаю, что надо, против всего они пошли, а рука не поднимается. Ладно.

— Ну что, — я ему говорю. — Уходи, не пропадем, Федя! Уходи, раз такое дело!

— Не так-то просто теперь уйти, — говорит. — Теперь, пока дело не замнется, уходить нельзя.

Однажды приходит, спрашивает:

— Оля, ко мне никто не приходил?

— Нет, — говорю, — никто не приходил.

— Ты, — говорит, — если кто придет, скажи, за сеном в Кобылинку поехал. Дня через три-четыре буду. Запомнила, что говорить?

— Запомнила, — отвечаю.

Он Васю поцеловал, меня, на коня — и поскакал. Куда — сама не знаю. Приходят так к вечеру трое в тот же день. Один в шляпе, вежливый.

— Здесь такой-то живет?

— Здесь. Проходите.

— Спасибо, — проходят. — А где он?

— За сеном уехал.

— Ну, мы его подождем.

— На три дня уехал.

— Ничего, — смеется который в шляпе, — мы и всю жизнь могем ждать. Нам главное, чтобы оно дождаться.

Ну, я и смекнула, что дело плохо. Бегу к дядьям. Говорю, мол, так и так:

— Федя назад ехать будет, вы его у себя оставьте.

И — назад. Как-то приходит двоюродная сестра моя, дочка дяди Павла, говорит:

— Ты гребешок просила? На, дарю.

А эти-то трое сидят в хате рядом, смотрят на тот гребешок, им-то невдомек, что мне его Федя купил. Значит, он у дядьев. Ну, я Васю с ними оставляю и задами, задами — к дядьям. Прихожу, сидит, смеется.

— Ну вот, то я ловил ворье всякое, — говорит. — А теперь меня ловят. Ничего не бойся, — говорит. — Я был на Узловой у кого надо, все уладилось.

— Так пошли домой, — говорю.

— Боже упаси, — говорит. — Они теперь злые — это раз, они не знают, где и что я был, — это два. А потом, — смеется, — мне тут нравится! — И показывает вокруг.

А у дяди пятистенок был красавец. Стали говорить за дом, тогда, помню, и решили покупать. Уехали тогда те трое, да и пронесло лихо. Ушел он с работы своей, взяли мы ссуду, Федя устроился на мельницу, стал получать на себя пуд муки и на нас с Васенькой — пуд. В Поволжье был голод, а мы вдруг зажили. На той квартирке. Федя получал отходы на мельнице, есть чем кормить — купили поросенка. Выкормили, зарезали — купили корову. Нюрку, ту самую… Взялись за хозяйство.

— В шесть рук, — смеялся Федя, показывая на Васю, который во всем помогал, бегал, под ногами вертелся, только мешал.

Как-то приходит дядька Павел, старый, больной был, говорит:

— Ладно, Ваня небось не вернется, так и станет военным, а три червонца у меня лежат, на кой черт они мне. Давайте купим дом, а если Ваня вернется, вы и ему часть от того дома отдадите. Сколько можно побираться по чужим хатам? Пойдемте, я справный дом присмотрел.

Пошли. Выходим на улицу Народную, вот теперь где живу, стоит он… Ну, я как увидала, так и поняла, здесь мне жить, здесь умирать. А деньжат-то все одно не хватает! Нет! Куда там! Такой домина, да участок семнадцать соток! Как-то ночью просыпаюсь, кто-то ворчит, смотрю, Федя ходит по хате, считает что-то, на бумажку пишет. Говорит вот так сам себе: это продать, то продать… И на бумажку пишет.

— Эх, опять не хватает!

Ну, а тут и хозяин нас стал выкуривать: мол, корову завели, свиней, так не договаривались, уходите или платите больше.

— Ну что, — говорит Федя, — покупаем хату?

— Покупаем, — говорю.

— Разденемся догола, — говорит. — Опять нищими будем.

— Разденемся, — я ему говорю, — да нам есть что показать.

Он меня на руки подхватил и ну целовать.

— Ладно, — говорит, — ружье продам, шинель продам, сапоги новые продам…

Замешкался, я вступаю:

— Костюм, что венчались, продам, одеяла теплые продам, ботинки со шнурками, что под щиколотку, — продам!

Он вот так на меня смотрит, тихо говорит:

— Вот оно — сокровище мое, а укрываться чем будем?

— А то я не укрою тебя и не согрею, — говорю я ему, смеюсь.

Он и говорит тихо мне:

— Вот, Оля, запомни. Это и есть — счастье.

Продали все. Веришь, заголились так, что в хату ту нашу вошли, а по ней мыши шр-р-р, шр-р-р. Ну, тут нашей Стрелке раздолье! Быстро шороху навела, переловила всех. Большая мастерица была по мышам, лучше любого кота ловила.