Читаем Райцентр полностью

— Спасибо вам, — учтиво отвечаю ей, а сама головой не верчу, иду туда, куда указали. Прошла, села. Вот такой котел ставят на стол, десять душ детей за столом, бабка Сипалка, суженый мой и я. Все вместе едят. А я к этому не привыкла. Не успею никак. Там надо особую сноровку иметь. Я-то одна всю жизнь ела, с Ваней, с Мишей, с мачухой… А здесь одиннадцать ложек зараз в котел и сражаются кто кого. Незаметно. А если бабка Сипалка увидит какое хулиганство — сейчас из-за стола вон, гулять. Спорь с ней, не спорь, все одно, если рассерчала. Ну это, конечно, касалось ее детей. Меня она никогда не обижала.

Я тогда рассмотрелась за столом, думаю: «Господи ты боже мой! Да здесь нищета еще лютовее, чем у нас! Куда же я иду?»

Ну, посидели, о том о сем погутарили, распрощались, мама кивает головой, говорит:

— Заходите, вы мне понравились.

Федя лицом просиял, в охапку меня да на улицу, ведет меня, горячечно так говорит:

— Ты не смотри, Оля, что холодно да голодно у нас! Отделимся, ссуду возьмем, работать будем, какие наши годы! Ведь мы же молодые, Оля! Разве не сдюжим, Оля, все так начинали!

Я-то ничего не говорю, слушаю, головой киваю, а он уже про то, как детей рбстить будем, как счастливыми становиться будем, про то, что он меня грамоте обучит, а если я только захочу — в Москву поедем, его до сих пор, говорит, зовут… Я и говорю ему.

— Боюсь, — говорю, — в Москву, завезешь еще да и бросишь…

Он как остановится да так на меня смотрит. Потом обнял нежно, поцеловал в губы в первый раз, да во второй, да в третий. Вот и до сих пор помню, где это было. На мостике, за водокачкой. Хоть и сейчас покажу, честное слово. Ну и пропала я. Тут вскорости — и свадьба.

Присылает сватов. Мишка ни в какую.

— Не отдам, — говорит. — Только жить начал, опять делиться, нищим оставаться, опять ни с чем.

С ним и так и эдак. Ни в какую. Дядья его стыдят, что же ты делаешь, брат ты старший, ведешь себя хуже врага! Ты ведь, говорят, должен, наоборот, девке все сделать, чтобы она в празднике жить начала, а не в слезах! Он ни в какую!

Ничего не отдам!

Дядья говорят:

— Миша, ты же ее флигель продал, сукин ты сын, да как же тебе не совестно!

— Не совестно, — говорит он.

И вот таким был всегда. Если видит, что не его правда, так и убить может, только чтобы на своем поставить. Хоть ты ему говори, хоть не говори. Да. Пошла я на разговор с ним. Захожу, сидит. Говорю ему, мол, Миша, если не отдашь полюбовно, ведь судиться будем.

— Будем, — говорит,

— Да я ведь не хочу судиться, — говорю я ему.

— Так и я не хочу, — говорит он.

— Сделай тогда справедливо, Миша, — говорю я ему.

— Нет, Оля, не могу! Неправильно это! Я столько работал, а ты заберешь одну треть. А потом, получается, и Ваня еще половину заберет?

— Ну, а как же, — уже громче повышаю я голос. — Ведь не один ты работал?

— Один я и работал! — говорит.

— Так будь ты проклят с этой своей третьей частью! А только деньги-то у меня есть, но ты их не получишь.

Он-то значения тем словам моим не придал. Повернулась я, выбежала. Бегу к Феде. А он смеется, говорит, да я знал, что Мишка ничего не даст. По нему сразу видать, что денежки его любят, им в его кармане лежать нравится, и ему с ними хорошо, любо. Ну, я-то еще живу в доме у них. Опять разговор, слово за слово, а Настя тут же, подзуживает. Мол, пусть идет, пусть идет. Тут и случился с ним припадок. Он как закричит на Настю да за топор, а потом побелел, на пол, трясется весь. Ну, я-то уже знала, что к чему. Ножик ему в зубы, голову на колени положила. Отпустило его, Настя на печку забилась, ни живая ни мертвая, в первый раз такое видела. Встала я, уложила его на постель, пошла. Ну, говорю, наверное, не жизня мне в этом доме. Был мой флигелек, а здесь не видать счастья. Что ж, говорю, пойду в другом доме искать, чего здесь не нашла.

Повернулась — на улицу, корове сена клок кинула, та смотрит на меня… Коровы все понимают. Собаки, лошади, быки и коровы человеку даны, чтобы жить тошно не было. Потому и понятие им дано, поговорить когда, словцом перекинуться… Вся остальная тварь дурная, без соображения. Ее и резать не жалко. А вот корову, собаку да лошадь всегда жалко. Я своих всех помню. И по глазам всех узнаю, хоть и сейчас… Вот, к примеру, с кем попервой на том свете встретиться желала бы, так это с Нюркой, коровой, что нас от голода в войну спасала.

Ладно. Зашла к Дуське, тогда Дуська, корова черная, как смоль была.

— Ну что, Дуся, ухожу я… Нет мне жизни в этом доме, пойду искать в другой…

Кивает она головой: иди-иди, иди, Оля.

— Да мне же жалко-то расставаться, Дуся, с тобой…

— Ну, а что поделаешь, Оля, — кивает мне она, — что поделаешь?

Захожу к быкам, попрощалась, воды им полную колоду налила, они попили, морды повернули, не шелохаются, смо-о-отрят, все понимают!

— Кто же за вами-то ходить будет, кто чистить вас будет, поить да кормить… Милые вы мои!