Сапончик стоял в центре двора и уже знал, что соберет, обязательно соберет дельтапланер с ребятами. Он вдруг в одно мгновение понял даже, где они проведут первые испытания этого самого дельтапланера. Он увидел выгон за кладбищем и толпу на горе, и гору, с которой он, Сапончик, взлетит. Он увидел в толпе той лица, знакомые, незнакомые, с улицы Народной, все, кого встретил в жизни, кого помнил. Все здесь: старики, старухи, переговариваются, стоят чуть поодаль, молодые и его сверстники поближе, «критически», как теперь говорят, настроенные, покуривающие, посмеивающиеся… Дети тут же, рядом, помогают, лезут. И его приближенные: кружковцы. Конструкторское бюро, мозг, костяк. Первым летит Сапончик, вторым Мыльников, потому что он — заместитель главного конструктора. И этот Мыльников уж точно, обязательно когда-нибудь поступит в университет.

Итак, разбег, толчок, еще, еще и… Он летит, он парит, разворачиваясь в сторону от домов, летит, вцепившись в планку, в мотоциклетном шлеме, вперед, вперед. Бегут под ним, что-то крича, мальчишки, падают в солончаки, хохочут, машут от радости руками, стоят, покуривая, одноклассники, обомлели все до одной молоденькие экзаменаторши, что ставили двойки по химии, разинули щербатые рты старики и старухи, бормоча: «Сатану твою мать, до чего додумалися…»

А там, там, чуть в стороне, прищурившись, стоит мама и рядом с ней Иван Иваныч. И мама, всплескивая руками, что-то говорит Иван Иванычу. А тот смеется, даже отсюда видно, что он смеется. И хорошо, и жаль, что нет здесь, на выгоне, Кузнецовых, нет жены его бывшей с родственниками-оборотнями, и грустно, что нет среди милых детских лиц сына его, семилетнего Коли. Нет, его не пустили оборотни на выгон. Все переиначили, вывернули, убедили: незачем. А вот тетя Даша стоит, и даже отсюда видно, что завидует. Покрылась вся испариной, напряглась, словно кочергу проглотила. А ну ее, пусть…

Он улетал в свой четвертый десяток. Он сжег за собой мосты и вошел в этот десяток один, словно народившись заново… Один? Нет, не правда…

Вот они стоят у ворот, и Мыльников впереди. Это он их привел, Мыльников. Когда же они вошли? Сапончик даже и не заметил… Стоят, загорелые, белозубые, босоногие, прищурились, над ним, что ли, смеются? Еще бы! Учитель застыл в центре двора и, открыв рот, вперился в небо… Одно слово — Сапончик. Но что это? Что сказали они? Или ему послышалось?!

— Здравствуйте, Виктор Николаевич! А мы вас ждали!

Улица Народная

И через пятнадцать лет война оставила в Райцентре след.

Яковлевна, Федькина бабка, рассказывала, что когда бомбили мукомольный завод, то горел он ровно три дня. Погасить не могли. Фашисты регулярно сбрасывали с самолетов фугаски. Соседка Шандыбиха, рассказывала бабка, пришла с мукомольного в исподнем, сняв с себя платье и насыпав в него муки. Так и шла через Райцентр в трусах, счастливая: есть теперь чем кормить детишек.

И через пятнадцать лет война входила в Федьку и Никиту рассказами старух, обрывками воспоминаний, внезапными слезами.

Вдруг ни с того ни с сего громко вечером перед воротами на скамейке восклицала соседская бабка:

— А помнишь, Яковлевна, как Любка карточки замыла? Ну да! Блузку-то застирала, да и замыла карточки! Ой слезы горькие! А у нее четверо!

Какие карточки? И Федька приставал к бабке, сгорая от любопытства, что такое карточки… Как понять, что такое голод? Жмых, крапива, баланда, затирка, хлеб с отрубями, как понять «пухли в Ленинграде» от голода? Как это пухли? Пухнуть можно от жратвы! С жиру беситься! Но пухнуть от голода?!

Год назад Федька с Никитой решили проверить себя и слазить ночью на кладбище. Придумал это конечно же Федька — умопомрачительный фантазер.

Старое кладбище было на краю Народной улицы, возле самого выгона. Там, на выгоне, еще в революцию расстреливали красных партизан, и ходить по нему было страшно.

Пробираясь вглубь по дорожке, ровной и когда-то покрытой брусчаткой, они жались друг к дружке, поближе к фонарику, подальше от репейников, цепляющих за штаны. Над головами шумели пирамидальные тополя, самые высокие во всем Райцентре.

Долго тогда лазали по кладбищу Федька и Никита и в дальнем углу наткнулись на аккуратные ровненькие дорожки, ухоженные и расчищенные, с одинаковыми, метра через полтора, памятниками, на которых было написано не по-нашему.

Потом, после того как Федька замучил бабку расспросами, рассказала она, что во вторую мировую в плен под Узловой попало много итальянцев, румынов, немцев. В сорок третьем многие, кто попал в Сталинградский котел, приволоклись сюда, в Райцентр. Немцы держались особняком, румыны с итальянцами вперемежку. Больше всего почему-то было румынов. Немцев погнали дальше, итальянцев в соседний с Райцентром городок, а румыны остались.

Тяжелая была та зима для военнопленных. Многие остались здесь, на этом кладбище. Не знали они, что такое морозы, когда налету замерзали птицы, когда ослабевший человек падал и уже не поднимался.