«Родится ребенок… — думает он, — и на следующее лето поедем на Кавказ! Никогда не видел Военно-Грузинской дороги. Увижу. А на следующее лето — в Прибалтику!» И он представляет себя со стороны: левая рука в открытом окне перламутровых «Жигулей»! Загорелая рука — только локоть торчит. Правая на баранке, а на глазах очки. «Это обязательно! Как в каком-то фильме: герой в очках на огромной скорости несся за какой-то женщиной, тоже в очках… И в конце они погибли! Из-за любви!»

Здесь он опять вспоминает про Кавказ и… И его прошибает холодный пот. Он встает, свешивает ноги на другую от Наташи сторону и начинает считать: «Так, сейчас сентябрь… А в апреле было четыре месяца. Следовательно, в январе был первый месяц… Следовательно… Что это значит?! Неужели она?! Не может быть! Все точно! Сходится!»

Лындин сидит на кровати, белый, с чуть заметным брюшком и в трусах. Он зажал ладони под мышками и считает с закрытыми глазами про себя. Все сходится. В январе она ездила на юг, на Кавказ, отдыхать по путевке. Оттуда приехала и через неделю стала говорить только о том, что надо как можно быстрее пожениться. Никакой спешки до этого не было, а после приезда… Все ясно. Ребенок не его.

«Вот это да! Вот это я влип! — с каким-то даже восхищением думает Лындин. — А я смотрю, что так много всего? Машина, дом, гарнитуры, будь они трижды прокляты! И все за здорово живешь! Ну, предполагал, что всего будет немало, потому, собственно, и решился… Но чтобы так много?! Столько всего за то, что она сутулая и кривая, — это много! Задарить хотят, все ясно! Влип. Понятно теперь, почему она: «Ты не любишь меня, ты женился не на мне, а на…» «А-а-а-а! Ты не любишь меня! Это она дает понять! Подготавливает меня! «Ах, какой я простофиля! Вот так золотая рыбка! Вот так умею держать за хвост, за жабры! Что же теперь делать?»

Он встает и начинает ходить босиком по холодному полу. Он ходит по еще темным комнатам, открывает и закрывает двери, стоит возле приготовленной детской кроватки, смотрит на новую мебель, трогает зачем-то рукой полировку стульев, столов, и ему жалко себя.

«Что же теперь делать?» — молча спрашивает он и разглядывает свое слишком веселое лицо на свадебной фотографии.

— Витенька! — вскрикивает Наташа из спальни. — Иди сюда!

— Что? — выходит Лындин и становится в центре комнаты, сложив руки на груди.

— Началось! — испуганно шепчет Наташа, выпучив глаза на некрасивом лице.

— Что началось? — спрашивает Лындин и смотрит на нее двусмысленно. — Что началось, спрашиваю?

— Ты почему кричишь? — удивляется Наташа.

— По-то-му! Родится ребенок — тогда посмотрим! А пока учти: «Жигули» на меня записаны! И можешь своему папочке с мамочкой сказать, что я… Я их просто так не отдам: учти, я за них буду драться! Насмерть!

— Что с тобой? — почти кричит Наташа. — Витюша, ты заболел?

— Ничего! Проехали! — почти визжит Лындин.

«Действительно, все только началось, — думает он, сидя за рулем и выезжая из ворот. — Все только начинается!» Ему видно, как Наташа, бледная, сидит на заднем сиденье и тяжело дышит, открыв рот.

— Узелок! — вдруг кричит она. — Узелок с бельем забыли, быстрее, сходи! Он там лежит, в кроватке!

Лындин останавливается и хочет выйти из машины. Он шарит на дверце, и не может найти ручки. Да и самой дверцы нет!

«Как я сюда попал? — думает он. — Как я оказался здесь? Что я делаю здесь? Зачем я здесь сижу?» Он поворачивается и видит, что на заднем сиденье вместо Наташи сидит Барбарис и смотрит на него.

— Надо двигаться вперед, — печально говорит он непонятно кому, и слезы наворачиваются у Барбариса на глазах. — Мне тридцать лет, а я стою на месте… Мне тридцать, а у меня ни кола, ни двора… Зато у тебя все есть. Вот и ребенок скоро родится… Правда… — И он начинает хохотать противным лающим смехом. Прямо в лицо Лындину.

— Отстань от меня, отстань! — замахивается на Барбариса Виктор и застывает.

— Это сон, это сон, это сон! — судорожно шепчет он в лицо Барбарису, протягивает к нему руки, хватает за кусок шерсти, свисающей из-под фрака, и… просыпается. Руки его вцепились в бахрому подушки, в мягкую шелковистую бахрому арабского белья.

Лындин открывает глаза и круглыми вылупленными глазами смотрит на Наташу. Наташа, безжизненно согнувшись, уставилась в окно.

— Не лежи на левой стороне, — вяло говорит она. — Ты уже кричать начал.

«Это сон! Слава богу, что это сон! — хочется кричать Лындину, но он молчит и смотрит на жену. Наташа смотрит в окно. — Какое счастье, что мне приснился всего лишь сон… — Лындин подползает к ногам Наташи и обнимает их. Потом закрывает глаза и мягко трется о ее большие ноги. — Какое счастье, что это сон…» — шепчет он сам себе.

— Знаешь… — тихо говорит Наташа. — Я хотела тебе сказать. Что… Что…

— Что? — спрашивает Лындин.

— Я хотела… хотела попросить тебя… Чтобы ты поговорил со мной о чем-нибудь… Поговори, а?

— О чем? — шепчет Лындин и засыпает.

Тая