Читаем Райцентр полностью

Барбарис еще в школе был не таким, как все. Чистенький, умытый, с пакетиком тянучих конфет. Отличник. На него вечно тыкали пальцами, ставили в пример, а ученики толкали, щипали и всячески издевались над ним. А учитель физики всегда говорил о нем с благоговением, млел, когда тот выходил к доске, задавал самые трудные задачи, решения которых не знал никто в классе, и все тупо смотрели на доску, а они с Барбарисом что-то обсуждали, крошили мел, смеялись и писали, писали… Учитель думал, что из него выйдет толк. Но толку из Барбариса не получилось. Не поступил в институт раз, второй, стал попивать, нигде не работал. Не вышло толку. Так считали теперь уже все, кто знал его раньше, потому что физик умер, и к Барбарису привыкли, привыкли и к тому, что его можно встретить в кинотеатре. Он и теперь, Барбарис, не такой, как все. Он особенный. Например, в кинотеатре он любит устроить такую штуку: на последнем сеансе выйти пьяным перед экраном и прочесть лекцию о международном положении. Причем прочесть ее так, чтобы обязательно всем надоесть до смерти, спровоцировать драку, мордобой с выкриками, когда его уже вытаскивают под руки на улицу: «Да здравствуют патриоты Чили! Смерть мировому империализму!» И так далее. Словом, нарывается. Его крутит по городку до тех пор, пока не иссякнут последние капли куража.

Лындин видел Барбариса впервые после свадьбы пьяненького и, помнится, с удовлетворением подумал: «Что ж… Перекушал сладенького в детстве, вундеркинд хренов, теперь остается «горькой» запивать. Теперь начнется. Теперь жди новостей…»

— Вот ты, ты! — Дергаясь, Барбарис стал совать на прощание измазанные в мазуте пальцы в лицо Лындину. — Вот ты умеешь, черт возьми, держать ее, золотую рыбку! Умеешь ее держать за хвост, за жабры! Молодец! Такую невесту отхватил! — И, дергаясь, засмеялся каким-то лающим, неприятным Лындину смехом. — Ты у нас молодец! Я так и думал, что ты этим кончишь! Это не то, что я — «не пришей кобыле хвост!». Ты у нас парень хоть куда!

Лындин был уже не рад, что посадил Барбариса в машину, и хотел, чтобы тот поскорее ушел. Но тот не спешил. На него, похоже, нашло вдохновение говорить. Он открыл дверцу и что-то долго и путано рассуждал о том, что и в его жизни, в жизни Барбариса, и подобных ему тоже есть своя сермяга, свой смысл. Потому что нельзя спать в тридцать лет, потому что нельзя даже дремать в тридцать лет, потому что надо идти вперед, надо смотреть за горизонт!.. И все куда-то надо, надо! Идти, смотреть, спешить! В таком духе. И, дергаясь как припадочный, все время размахивал своими грязными лапами, хватая накидку на сиденьях.

Он так надоел Лындину, что разболелась голова, и был момент, когда нестерпимо хотелось ударить Барбариса по лицу, захотелось выкинуть его из машины. И Лындин пригласил назавтра его к себе на ужин. Он пригласил его только потому, что хотелось как можно скорее остаться одному. Да еще вокруг ездили мальчишки, и Лындину все время казалось, что кто-нибудь из них зацепит за открытую дверцу и поцарапает ее. «Это он сегодня придет! — со страхом понимает Лындин. Кошмар! Что же придумать?!»

Но в голову ничего не приходит, и он засыпает. Теперь ему снятся нескончаемые вереницы машин. Машины, машины различных марок. И в каждой из них сидит он. Потом он видит, что на голове у него, у Лындина, арбуз, он крепко держит его и боится, чтобы тот не упал, а рядом сидит Барбарис и говорит: «Да, ты молодец, Витька! Ты умеешь держать арбуз в руках! Но и стоять на месте тоже нельзя, да? Надо катить его вперед!» Барбарис быстро и ловко срывает арбуз с головы Лындина и бьет о землю, тот лопается — и вдруг… Вдруг оказывается пустым, без мякоти, набитым какой-то чепухой: окурками, пуговицами, фантиками от конфет, какой-то жидкостью, похожей на холодец, подрагивающей и как бы склеивающей всю эту мерзость вместе. И так все это неприятно Лындину, что хочется убежать.

Здесь его толкает Наташа, и он просыпается.

— Не храпи, — говорит она. — Поговори со мной.

— О чем? — механически спрашивает, не открывая глаз, Лындин.

«Что за чепуха снится! — думает он. — Почему приснился этот идиотский арбуз? Странно все-таки устроены сны…»

— О чем хочешь, о том и поговори, — доносится голос Наташи.

«Не о чем с тобой говорить!» — чуть не срывается у Лындина с языка, но он молча переворачивается на другой бок.

«А почему я сейчас этого не сказал, почему?! Надо было сказать! Что, не так? А о чем с ней говорить?! О чем? И скажу! Еще как скажу! Что они, купили меня «Жигулями», купили меня всем этим барахлом: телевизорами, коврами, хрусталями? Нет, не купили! Меня этим не купишь! Я не из них!»

Лындин долго еще кричит и топает ногами, но, правда, про себя. Он ни с того ни с сего так разошелся, что даже переменил под щекой руку и на минуту приоткрыл глаза.

Наташа по-прежнему спокойно и безнадежно смотрит в окно. Ее профиль во время беременности оплыл, появился второй подбородок. И от этого в лице, и без того далеком от совершенства, стала проступать брезгливость. Лындин закрывает глаза и подкладывает под голову обе руки.