— Перед ним, перед ним, понял?! Тебе уже ждать немного тут осталось — потерпи! Все ему расскажешь! Обидел он меня! Куда отворачиваешься? Слушай! Никто тебе не скажет! А Сашка скажет! Все скажет! Да! Скажет! Потому что ты не его, Сашку, обидел, не-е-ет! Потому что ты не видел, как умирала мать! Да! Как она умирала! А я видел! Я все видел! Я по-о-омню! И вот на прощание, на дорожку, на посошок, скажу тебе: нет, не меня, ты себя обидел!

Генка дернул ручку двери и вошел в яркую, залитую светом комнату. Невольно зажмурился. Стоял, привыкая. Сашка крутанулся на месте, что-то невразумительное хмыкнул, словно сам над собой изгиляясь, спросил невпопад, не зная, что спросить:

— А у столичного танцора сигареток нет? — И сразу же вспомнил, стукнул себя по лбу рукой, в которой оказались деньги: — А-а-а! Забыл!

И в следующую секунду, увидев в своей руке деньги, вдруг засмеялся, заклекотал своим отвратительным смехом, как индюк:

— На! — кинул деньги в сторону Генки. — Твои! Кровные! Как раз на поминки! Танцор!

Потом вертанулся и выскочил из комнаты. Генка стоял еще несколько мгновений и только потом увидел, что отец задыхается, что ему плохо.

— Гена.

— Что?

— Гена… Ты здесь?

— Вот я. Стою возле тебя.

— Не вижу, Гена, Гена!

— Что?

— Позови маму… Умираю.

— Да прекрати ты! Нас еще переживешь.

— Гена… Гена…

Он стоял, смотрел и вдруг понял…

— Гена… Гена…

Он отошел чуть подальше, ступая ватными ногами, смотрел во все глаза. Понимал, что надо звать их оттуда, с улицы, но отчего-то не звал. Смотрел.

— Гена. Хочу сказать…

— Ну, скажи, скажи, что ты мне хочешь сказать? Скажи! Папа!

Услышал свой голос со стороны, услышал сказанное самим собой «папа» и словно задохнулся этим словом. Метнулся к окну, позвал:

— Идите сюда! Папа зовет всех!

— Гена…

— Я тебя слушаю, папочка… Говори!

— Гена…

Стало слышно, как затопали ноги, как они все входили в дом, как мягко скрипнула дверь. Все остановились на пороге. Потом спиной Генка почувствовал, что подошла мама. Стала рядом…

— Гена… — смотрел круглыми заячьими глазами отец мимо всех, куда-то в сторону маячившего яркого света с потолка, на лампочку: — Гена.

И он понял, что отец уже ничего не скажет.

— Спасибо, папа! — почти прокричал Генка. — Если ты меня слышишь — спасибо тебе! Папочка!

И вдруг, словно кто-то дернул его за язык:

— До свидания!

Все молчали, мать плакала. Старший, Михаил Степанович, набрякнув лицом, тяжело нагнулся и собрал раскиданные по полу деньги. Собрал и аккуратно положил на тумбочку, у ног.

Генка вышел на крыльцо, навалился грудью на перила, уставился в землю. Затем глубоко втянул в себя воздух, спустился с крыльца, опять остановился, поднял голову к уже ночному июльскому небу, и только здесь тяжелые, обильные слезы потекли по его лицу.

За спиной, через ворота, почти неслышно перемахнула Буба, легкой трусцой подошла к нему и ткнулась острой мордой в ногу. Потом едва-едва коснулась холодным носом ладони и отошла. Стала лакать, жадно, долго, с перерывами. Генка стоял. Один под звездами. За воротами призывно и тактично сигналил Ванек.

Сон

В спальне на краешке кровати рядом с беременной женой сидит Виктор Лындин. Он закрыл глаза и опустил голову. Шесть часов утра. Несколько минут назад Наташа разбудила его прикосновением руки. Он вскочил и со словами: «Что, уже началось? Сейчас, сейчас!» — хотел одеваться. Но серьезного ничего не произошло. У нее бессонница. Ей одиноко, и разбудила она его просто так, от тоски.

«Хотя бы скорее все это случилось!» — думает он и чувствует, что засыпает сидя.

— Не спи, пожалуйста, — трогает его рукой жена. — Поговори со мной о чем-нибудь.

— О чем? — спрашивает, не открывая глаз, Лындин и поеживается от холода.

Проходит несколько минут.

— Тебе не холодно? — спрашивает он опять, очнувшись, не открывая глаз.

— Нет, — тихо говорит Наташа и смотрит в окно.

Он подвигается к ней и обнимает за плечи.

— Толстенький мой зайчик, — шепчет ей на ухо, чмокает в щеку и закрывает глаза. — Ложись. Закрывай глазки, зайка, и ложись… Может быть, уснешь.

— Не усну, — с упорством отвечает жена. — Не хочу спать и не буду.

С тех пор как она забеременела, характер у нее испортился. Она, как маленькая девочка, делает все назло, не отвечает на вопросы и подолгу сидит в темной комнате, не зажигая света. Раньше общительная, теперь она, слушая чей-нибудь разговор, молчит, не смотрит никому в глаза, а потом встает и бросает: «И о чем говорите-то? Неужели не надоело воду в ступе толочь!» И выходит, хлопнув дверью.

— Ну и чего вот так сиднем, сидеть? — как можно мягче говорит Лындин и кладет ей подбородок на плечо. — Я полежу…

Жена ничего не отвечает. Она смотрит на светлеющее небо, на листья маленькой березки, желтеющие день ото дня. Вспоминается свадьба, но лица, прежде веселые и доброжелательные, теперь кажутся злыми и двусмысленными. Она начинает в подробностях вспоминать, как дарили подарки, кто и сколько преподносил. Родни у Наташи много, живут дружно. Родня зажиточная. Все по торговой части. Подарков на свадьбе было невпроворот. Одних только денег на семь тысяч рублей с лишним.