Читаем Райцентр полностью

Продавец терялся. Он понимал, что за мальчишкой что-то стоит, что — он не мог объяснить словами. Крепко сбитый парень, с коротко обрезанной челкой, еще мальчик, но уже взрослый, еще ребенок, но со взглядом человека, знающего, зачем и для чего он, раздражал его, что называется, «до потери пульса». Вообще тип вот таких районных колхозных набыченных пареньков, с чем-то своим, с манерами, как будто они там у себя, в своих степях, нашли золотую жилу и черпают золото ведрами, как будто они знают то, чего здесь, в городах, уже забыли, раздражал продавца «до потери пульса».

После того как Гришка каждый раз переспрашивал «а?», проверяя продавца «на вшивость», ожидая, когда тот расколется и толкнет, а еще лучше, ударит первый, во снах следовал один и тот же финал. Продавец хватал Гришку за ухо, вел вдоль прилавка и выводил на простор. Вот уже четвертый месяц подряд в Гришкиных снах это было роковой ошибкой продавца, потому что он сразу получал сначала в «солнышко», а потом, когда, согнувшись, хватался за живот, сверху, по третьему позвонку на него обрушивался удар «замком». Продавец падал. На паркет. Гришка оглядывается на продавцов, которые стояли в других отделах, около телевизоров, транзисторных приемников и магнитных кассет. Он сурово смотрел на них, изучая взглядом их испорченность и преступную черствость к покупателям, они, естественно, от страха и стыда приседали, а иногда и поднимали руки вверх, а он гордо, как и подобает настоящему степняку, выходил из магазина. Без магнитофона.

На этом месте Гришка каждый раз просыпался, переворачивался на другой бок, пихал Васюху, младшего братца, и думал: «И все-таки мне не везет. Не везет, и все тут!»

Действительно. Что бы Гришка ни начинал, каждый раз отчего-то до конца дело это не доводилось. То ли по молодости лет, то ли от горячности и какой-то особенной спешки. Вот эта спешка, нетерпеливость, раздражение, это захлебывающееся стремление как можно быстрее достичь результата дали повод еще с раннего детства называть Гришку «воженый». «Воженым» он стал как только пошел, заговорил, побежал, впервые пришел с расквашенным носом и ворованными чужими яблоками, которых у самого в саду было завались.

К четырнадцати годам он стал отбиваться от рук, и мать (никогда, впрочем, не любившая его так, как младшенького) ему не особенно препятствовала. А Гришке не очень ее внимание и было нужно. То есть была мать, а могло бы теперь уже и не быть. Вполне. У некоторых сверстников кого-то не было: или матери, или отца, или в разводе — и ничего, жили.

Гришка напоминал матери свекра. Он запомнился ей расчетливым, с холодной душой, для которой слезы не больше, чем капли дождя. Васюха же был похож на мать, перенял все ее повадки и за это был любим ею с еще большей и исступленной страстью.

Гришку раздражало, что младшенький просто соткан из жалости. Едва ему исполнилось три года, как стал он всех жалеть: то к мамке плачущей прижмется — жалеет, то к папке подойдет, в глазки заглядывает, за шею обнимет и целует. В скандалах, которые часто происходили между матерью и отцом, он обязательно принимал сторону побежденного. И на улице со сверстниками вечно лез помогать обиженному. Выродок какой-то! Гришка в запале иногда, если его спрашивали на улице: «Твой братан?» — отвечал односложно и зло: «Нет».

Потому что если все купаются в пруду, то он обязательно сидит на бережку, найдет какую-нибудь улитку или червячка водяного и упулится в него — не оторвешь. И чем старше становился, тем меньше Гришка находил с ним общего. Васюха книжки читал. Гришка капканы настраивал. Васюха с каким-нибудь очередным голубком, подвернувшим лапку, возился в чулане, Гришка плел вентеря на карасей.

А еще вечная его болезненность… Пневмонии, ларингиты… или черт знает что там еще! Гришка не знал всех этих соплей, никогда не был простужен, не кашлял… К примеру, у него никогда не шла носом кровь. Нет, ему там пускали кровянку, но во время потасовки, когда вмажут «по соплям» и брызги летят из глаз, но чтобы так, как недавно, от жары? Не успели привезти «ненаглядного» на пасеку, а он тут же и запрокинулся! Перегрелся, кровь, примочки!

После его приезда пошли дожди, и пришлось им сидеть вдвоем в будке. Опустились холода, делать было нечего, отец уехал домой за продуктами, и дожди отрезали пасеку. До Райцентра от пасеки километров семьдесят по спидометру. По железной дороге, напрямик, ближе, но по степям, по бездорожью — далеко. Не приедет отец. Ни сегодня, ни завтра. Даже если дожди закончатся. Потому что чернозему, по которому пролегали дороги, сохнуть и сохнуть. А осталось у них всего ничего. Продуктов денька на два от силы. Семь картошек, хлеба меньше четвертинки, пара луковиц, несколько пригоршней крупы. Банка тушенки. Банка спрятана. Гришка ее положил в пустой улей и прикрыл рамками. Это была его тушенка.